— Иди домой, скоро стемнеет.

— А ты? — мальчик отер рукавом довольную перемазанную мордашку и поднялся. Вечер явно удался. Брат молча засыпал тлеющие угли, и последние оранжевые язычки огня погасли вместе с лучами заходящего солнца.

— А что ты скажешь маме, когда она спросит про учебу?

— Скажу, что выбрал себе специализацию по химии — стиральные порошки и моющие средства. Мне с новой работой это будет близко.

Андрей приобнял было брата за плечи, но тот отмахнулся и засунул руки поглубже в карманы. Пошел вразвалочку, небрежно переставляя ноги и деланно сутулясь. Так он казался сам себе взрослее и увереннее. Но наглый столетний сосновый корень высунулся, чтоб поглядеть на юного «взрослого». Прямо под ноги, блин! Поднявшись и отряхнув испачканные коленки, Пашка припустил за братом уже без напускной взрослости. А тот оглянулся назад, чуть больше, чем требовалось: среди сосен ему почудился чей-то длинный тонкий бледный силуэт. Или это только тени облаков на воде?

Белки слышали все разговоры: и людей, и не людей. Но ничего не поняли. Они же белки.

Владимир Свержин ОБРАЗ ГОРДОЙ ДАМЫ

Владимир Свержин

ОБРАЗ ГОРДОЙ ДАМЫ

Эта война уже не шутка, если наши дамы не знают, как правильно надеть модную шляпку.

Император страдал. Взгляд его голубых, чуть навыкате, глаз был устремлен на докладчика, на самом же деле он был погружен в глубь самого себя, туда, где истекала кровью страдающая душа венценосца.

От грозного отца своего он перенял манеру напускать величественно-бронзовый вид, занимаясь делами государства. По его мнению, так должно было выглядеть Лицо Империи. При дворе шептались, что в эти часы неподвижный лик государя более похож на раскрашенную маску и отнюдь не величествен, но такова уж была сила привычки.

Император страдал и бдительно следил, чтобы не дрогнул уголок губ, не опустились веки и, главное, не блеснула в уголке глаза слезинка.

Ему уже было за сорок, изрядно за сорок. Ей — двадцать с небольшим. При дворе ее величали Гранд Мадемуазель, и до недавнего времени она носила гордую, известную всякому русскому, фамилию Долгорукова. Уже несколько лет длился их роман, что само по себе было делом обычным для придворной жизни: красавица-фрейлина с тонким умом и манерами, полными изящества, и увенчанный лаврами император — что могло быть понятней и естественней?

По традиции оставалось соблюсти лишь одну незначительную формальность — для отвода глаз выдать фрейлину замуж.

«Вот здесь-то я и оплошал! — явилась непрошеная мысль, приглушая слова утреннего доклада. — Ее гордая и нежная душа и без того тяготилась ролью любовницы, а уж против фиктивного брака должно было восставать все ее существо. Да еще выбор… Господи, как он мог сделать такой выбор?! Дернула же нелегкая вытащить этого чертова повесу из долговой ямы, да еще преподнести ему такой, вот уж верно, царский подарок. Глупец! Глупейший глупец! На что он надеялся?! Чего доброго, его Сашенька влюблена в собственного мужа!»