Эльм Баффин! Грустный шут, чьи руки и ноги похожи на очищенные от коры сучья! Семь футов роста, тощие плечи укутаны причудливыми складками канареечного плаща… Латы уныло-зеленого цвета, в которых он болтался, как орех в скорлупе, испускали дрожащее сияние. Они ощетинились всевозможными бугорками, пупырышками, тупыми шипами, рожками и шишечками и напоминали хитиновый панцирь. Броня досталась Баффину в наследство от покойного отца, Рожденного заново из более не существующего Дома медина-Кляйн — одного из первых, кого пробудил Гробец-карлик. Что оставила ему мать — суровая северянка, торговка рыбой из Железного ущелья, чей первый муж погиб на войне Двух королев — трудно сказать. О чистоте крови не могло быть и речи: в плане генетики между Полднем и Закатом лежит пропасть, глубокая, как разделяющий их временной промежуток. Дважды в неделю его терзала эпилепсия. Желтые, нездоровые глаза словно по ошибке оказались на этом дряблом шутовском лице. Голова выглядела слишком большой — казалось, его тощие руки и ноги вот-вот треснут под ее тяжестью. Его разум, подобный морю, бороздили видения, напоминающие разрисованные паруса его собственного флота. Эльму Баффину недавно исполнилось двадцать шесть, но безумие словно прибавило ему лет. Он казался сорокалетним, а порой ему можно было дать все пятьдесят. С тех пор, как умер его отец…

Его отец был человеком твердых убеждений, хотя со странностями. Он отважился смешать кровь с кровью другой расы, чтобы скрепить их союз в своем поселении. С таким же успехом он мог подпирать собственными плечами стены Ущелья, не давая им сомкнуться.

Сколько жителей поселка на самом деле верило в невидимых врагов Эльма Баффина или в его флот, создаваемый методом проб и ошибок? Пожалуй, это не важно. Те, кто погиб в море, знали правду — как и мы. Тех, кто не знал, это воодушевило еще больше. Поселение трудно было назвать процветающим, но оно продолжало существовать. Успехи Баффина стали символом — отвратительным, но живучим, позволяющим прошлому и настоящему действовать сообща.

Причина его провала — в недооценке ситуации, если угодно, в том, что Святой Эльм Баффин был не вполне безумен. Но это выяснится только со временем, когда будет уже слишком поздно. Как бы то ни было… он был в достаточной мере безумен, чтобы не увидеть истинного положения дел.

Сейчас этот человек стоял в дверном проеме древнего здания — здания, с ужасающим спокойствием игнорирующего как течение времени, так и нелепое сооружение у себя на крыте которое казалось поношенной шляпой с лихо заломленными полями. Он стоял и искоса поглядывал на Фальтора и его спутников, а темные колонны пытались спрятать его в своей тени… «Стоял»?! Сказать так — значит не сказать ничего. Он потирал руки, окоченевшие от холода. Он небрежно прислонялся к дверному косяку. Потом опускал глаза и восхищенно разглядывал свои сапоги. И наконец, что-то бормотал себе под нос, подергивался, выпрямлялся и тщательно пожимал руку воображаемому посетителю.