Пленник долго не отвечал. Потом мрачно выдохнул:

— Я верен своему слову, я верен своему Роду, я верен своим богам. Язык мой не предаст.

— Вон как? — ненатурально удивился Харт-ла-Гир. — Ладно же. Я тоже верен своему долгу. Приступим.

Митька дернулся, видя, как неуловимым движением кассар схватил левую ступню юноши и положил ее себе на колено, а потом, приставив к мизинцу острие ножа, коротко, но сильно резанул.

Кровь выплеснулась одновременно с криком — сдавленным, отчаянным, звериным.

— Вот так, — кивнул кассар, аккуратно обтирая лезвие пучком травы. — Как видишь, я не шучу. — Он брезгливо поднял с земли что-то и поднес к самому лицу пленника. — Вот, одного пальца у тебя уже нет. Теперь очередь второго. Понял?

— Я… — хрипло, плачуще выдохнул парнишка, — я скажу.

Но что он сказал, Митька уже не слышал. Неудержимым потоком хлынула из горла омерзительная, вонючая рвота, в глазах помутилось, запрыгали острые зеленые пятна, и он со стоном упал лицом в траву. И сейчас же милосердная тьма сомкнулась над ним.

— Очухался? — ворчливо спросил кассар, переворачивая Митьку на спину. — Сходи умойся, там еще осталась вода. — Какой же ты все-таки… с белой звезды…

Митька поднялся.

Все вокруг было по-прежнему — зависло в небе жгучее солнце, прокатывался по верхушкам трав легкий ветерок, пугливо шмыгнула какая-то мелкая зверушка. Невозмутимый Уголек бродил невдалеке, шумно вздыхал, время от времени наклонял шею и щипал сухую траву.

И пленник тоже никуда не делся. Черным мешком он лежал навзничь, освобожденный от веревок, и ветер ласково трепал его длинные темные волосы.

— Он все рассказал, — удовлетворенно заметил Харт-ла-Гир. — Да, все как я и думал.

— Вы… — прошептал Митька… — вы убили его! А ведь обещали…

— Да, обещал, Митика. Чего не пообещаешь, лишь бы развязать туго завязанный язык.

— Но ведь… Вы же сами… это же подло!

— Подло, — вздохнул кассар. — Но необходимо. А знаешь, кто виноват в его смерти?

— Ну, кто? — недоверчиво буркнул Митька.

— Ты. Именно из-за тебя мне пришлось зарезать парнишку.

Митька отшатнулся, с ужасом глядя на кассара.