— Виктор, я сейчас скажу неприятные слова, — с неохотой повернулся к нему Вязник. — Я понимаю, как дорог тебе сын. Он всем нам дорог, ты уж поверь… Но скольких бы ребят мы положили на задержании? Одного, двух, десяток? Пускай даже ты прав, пускай потом этот «меккос» бегал бы перед нами на цырлах, но жизни-то людские не вернуть. Вот что бы ты лично их матерям сказал? Цитировал бы устав? Сколько трупов ты готов положить за Лешкину жизнь? И даже не за жизнь — за возвращение? Я не думаю, что там мальчику действительно угрожает что-то серьезное. — Есть разница, Паша, — всем корпусом развернулся к нему Виктор Михайлович. — Ребята Семецкого взрослые люди, профессионалы, они давали присягу. А он — ребенок.

— Между прочим, в тексте присяги нигде не сказано, что они обязуются умирать по любому поводу. Целостность государства, национальные интересы — это одно, а конкретный приказ обезумевшего от горя полковника — нечто другое.

— Ты их спрашивал, Паша? — Петрушко хлопнул себя по колену. — У них ведь тоже есть право решать. Добровольно ребята пошли бы, ты же понимаешь.

— Понимаю, — вздохнул Вязник. — Молодые они, горячие. Книжек начитались. «Будь всадником сам» и все такое. Героизм в очко стучится. Но я старый, вредный и нудный, я такого допустить не могу. Вообще, ты меня удивляешь. Ну ладно, шок. Так ведь уже вторые сутки идут, ты же крепкий мужик, встряхнись, отключи эмоции и включи мозги.

— Тогда что же тебе, собственно, не нравится в ситуации? — холодно осведомился Виктор Михайлович, отодвигая от себя стакан. Чая больше не хотелось, и вообще ничего не хотелось — ни спорить, ни думать. Раствориться бы в этих тугих облаках, что с утра затянули небо. Стать ветром, дождем… Ветру не страшно, дождю не больно… Мечты, мечты…

— Изволь, — терпеливо откликнулся генерал. — Мне не нравится, что мы потеряли темп, что это он предложил нам условия, а не наоборот. Возможно, перетянули мы после того первого разговора… Надо было сразу ответить согласием и торговаться уже по деталям. А он, видимо, решил, что мы его дурим — и проявил инициативу.

— Да не поэтому, — хмыкнул Петрушко. — Он насчет Ани испугался, что все ей настучим. Там же, как ты знаешь, фантастическая любовь. Про такую в книжках пишут… в классике… Ну а скажи мы Ане про его магию, и все, шарик лопнет. Вы же все понимаете, как отнесется консервативная христианка к такому вот старичку. И он понимает. Именно потому и решил посадить меня на свой поводок. Еще неизвестно, что ему теперь важнее, Тхаран эвакуировать или с девчонкой кадриться. По любому выходит, виноват я. Не надо было пугать. Не Магистр же он какой, в самом деле. Гордый мужчина… истинный олларец.