Петрушко шел вперед, и это оказалось трудно — впереди сгустился плотный туман, и даже не туман, наверное, а мутный кисель, который не станешь пить по доброй воле. Ноги приходилось буквально выдирать из какого-то жадного теста, но останавливаться было никак нельзя. Чуть замедлялось его движение — и туман норовил заползти в рот, в уши, а тесто поднималось, бесцеремонно облизывая ноги и точно желая растворить их в себе.

Здесь, в этом странном мире, все было не так. Не было света — но это не значило обычной черноты, не было звуков — но каждый шаг отдавался в ушах, не чувствовалось ни жары, ни холода, но по спине бегали беспокойные мурашки. А вместо страха — одно лишь глухое раздражение, как бывает в тягостном сне, когда сна по сути уже и нет, а проснуться все-таки не получается.

Хуже всего вело себя время. То ли его здесь вообще не водилось, то ли оно поменялось ролями с пространством — но Петрушко понятия не имел, сколько идет, час ли, день ли, а может, год… Его, время, просто нечем было мерить — циферблат часов не светился, пульс не прощупывался, сколько Виктор Михайлович ни тискал левое запястье. Пожалуй, только по нарастающему раздражению он мог судить, что вообще что-то происходит, что-то меняется.

Очень хотелось выбросить из головы все, лечь на спину и отдаться этому извечному туману. Раствориться в нем, исчезнуть, освободиться от боли, тоски, злости… От всех мучительных мыслей. От мыслей про Настю, про Лешку. И он уже почти решился — но тут всплыли в мозгу те самые Лешкины стихи… которые он сочинил на даче, когда собирали орешник… Немногим больше месяца прошло, а кажется, словно то была совсем другая эра. Петрушко обречено вздохнул и двинулся дальше, на ходу шепча губами легкие строчки: