Харт-ла-Гир нетерпеливо кашлянул.

— Нам не о чем говорить, господин, — глухо сказал Митька. — Я с убийцами не разговариваю. Я не просил меня спасать. Тем более так. Вот и все. И отстаньте от меня.

— Тебе больше незачем называть меня господином, — заметил кассар. — Ты ведь больше не раб, теперь нет надобности в маскировке. Клеймо завтра снимем, думаю, за два-три дня от него не останется и следа. Ну, так что еще тебе надо?

Митька резко обернулся к нему. Кровь прилила к щекам, а глаза сейчас же защипало. Не хватало еще разреветься тут перед ним, подумал он сумрачно.

— Мне от вас вообще ничего не надо, — буркнул он, старательно отводя взгляд от кассарского лица. — Если вы Хьясси убили, то зачем теперь все это? Нафиг мне теперь эта свобода, эти тряпки? Пускай бы я всю жизнь рабом оставался, пускай бы вы меня лупили каждый день, только бы Хъясси не трогали.

— Не ты ли некогда возмущался своей зависимостью, не ты ли мечтал о свободе? — мягко напомнил кассар.

— Ну не такой же ценой! Мне теперь всю жизнь про это помнить. Он же маленький был, беззащитный, он же просил, чтобы не резали! А вы его ножом!

Нет, справиться со слезами не удалось. Они вырвались на волю, точно истомившиеся взаперти кони. Точно кипяток из лопнувшего стакана. Плечи затряслись, глаза затянуло багровой дымкой, жаркое пламя ожгло его изнутри. Митька резко сел прямо на каменную плиту, обхватил колени руками.

Харт-ла-Гир тихо присел рядом, положил руку на плечо. Он ничего не стал говорить, он молчал, глядя туда же, куда и Митька — на расплывающуюся в темно-синем небе полоску заката, на сверкающие ломкими льдинками первые, неуверенные еще звезды.

— Ну а мне-то, мне что делать? — выдохнул он наконец. — Да, я убийца, да, я зарезал беззащитного ребенка и ты вправе ненавидеть меня. Но иначе я не мог… Спасти тебя надо было любой ценой. Понимаешь, любой. А другого пути не было. Прямо тебе скажу, мне отвратителен Тиура-Гьянни-Лоу, Господин мрака. Я никогда не стал бы по своей воле поклоняться ему… В отличие от нашего гостеприимного хозяина. Но сегодня только он в силах был вытащить нас.

— Я не просил меня вытаскивать, — возразил Митька. Просто, чтобы что-то сказать.

— Знаю, что не просил. Но здесь решаешь не ты, и даже не я. Речь идет о тысячах жизней, и все они завязаны на тебя.

— Не верю я вам, — Митька не стал оборачиваться. Гораздо приятнее было смотреть на звезды.

— Твое дело. Хочешь — верь, хочешь — не верь. Это уже ничего не изменит. Я связан обетом молчания. Я не мог ничего тебе рассказывать, мне запретили это. Но сейчас все зашло слишком далеко. Сейчас можешь спрашивать.