– А когда ты поняла, что теряешь слух? – спросила я. – Или оглохла сразу?

Словесный фонтан, бивший из нее, иссяк мгновенно. И смотрела она наконец-то твердо в глаза. Подняла руку, коснулась мочки левого уха:

– Этим еще немного слышу.

– Вот на этом давай закончим. Ты сдаешься потому, что тупо не услышишь убийцу, если он залезет к тебе в дом. А убийца ходит за тобой по пятам. И Дуглас ты хотела грохнуть не ради Леони, а ради того, что ты не смогла бы засечь даже эту дилетантку. Ты бы легла в клинику, деньги-то есть, только в клинике никто не стал бы охранять тебя. Особенно пока ты отходишь от наркоза. Ты могла бы безопасно прооперироваться на Сибири, но туда тебя не пустит Даймон. Тогда тебе пришло в голову, что тюрьма гарантирует тебе жизнь. А если удастся отстоять часть накоплений, – должны же быть у тебя и честные деньги, хоть сколько-нибудь, – то ты вполне сможешь прооперироваться в тюрьме. Опять же, если ты докажешь свою нужность государству, тебя могут привести в порядок и вовсе бесплатно.

– Согласись, отличное решение? Меня никто не ждет, мне некуда спешить, я могу позволить себе просидеть и двадцать лет. Через двадцать лет я буду еще не старая. Зато живая и здоровая. Поверь, мне есть чем заплатить государству за тюрьму, из которой я выйду здоровой.

В двадцати метрах справа и выше по склону кто-то коротко свистнул. Радха не услышала. Она заметила только, что я повернула голову, дернулась было – федералы не подкрадываются скрытно, – но я пошевелила пистолетом. Она снова уселась на ту же кочку, лицо ее окаменело. Почему-то, глядя на Радху, я подумала: ее сломало не предательство мальчика. Ее сломало осознание, что она некрасива. Мальчик отказался от нее, потому что счел недостаточно привлекательной для себя. И любовь Хэмилла Корпа уже ничего не могла ей возместить.

В сущности, у нее было хорошее лицо и ладно скроенная фигура. Ничего отталкивающего. Но нет ничего, что оживляло бы ее черты. Ни огня, ни обаяния, ни загадки. Просто слишком рано разочаровавшаяся женщина. Идеальная рабочая лошадка, идеальный хоббит. На нее точно не обратишь внимания в толпе. Не увидишь, не запомнишь, не станешь разыскивать. За этой девушкой не стал бы бегать Энрике Вальдес, и ее миссия не была бы провалена. Точнее, она бы провалила миссию раньше, не сумев завоевать его внимание. Но ей и не пришлось бы решать вопросы личной этики – потому что на базе ее не дожидался бы Макс.

Леони была права. Радхе стоило бы вцепиться в Хэмилла Корпа. А она влюбилась сначала в недостойного, а потом в недосягаемого. И осталась ненужной никому, даже Корпу. Потратила свою жизнь на карьеру, потому что служба позволяла ей не думать о том, что возвращаться некуда и не к кому. На годы, убитые ради того, чтобы заставить заткнуться собственную гордость. Служба была для нее наркотиком, который позволял не слышать этот острый, больной голос: ты не нужна. Ты можешь совершить тучу подвигов, ты можешь прославиться, но даже те мужчины, которым ты спасла жизнь, тяготятся твоим обществом. И без колебаний меняют тебя на тех девочек, к которым их тянет, словно магнитом. А тебя оставляют в прошлом. И ты можешь напоминать о себе, требовать благодарности – тебе ведь, в сущности, не так много нужно, всего-то общение и чуточку тепла, – а они видят в твоих требованиях один лишь шантаж. Потому что Даймон прав: ты зомби. И ты никогда не была другой. Ты такой родилась. А твой паршивый характер не позволяет тебе с этим фактом смириться.