Подойдя к воротам, Хоксквилл увидела, что перед ними кто-то стоит, держась за прутья и безнадежно заглядывая внутрь, — узник наоборот. Она заколебалась. Прохожие в этот час делились на два разряда: обычные трудяги, которым нужно рано поспеть на работу, и непредсказуемые пропащие типы, что бродили всю ночь. Из-под длинного пальто незнакомца как будто выглядывала пижама, но Хоксквилл все равно не приняла его за раннюю пташку. Решив, что в данном случае наиболее уместны будут великосветские манеры, она вынула ключи и любезно попросила незнакомца посторониться, чтобы она могла открыть ворота.

— Уж пора бы, — заметил он.

— Простите, ради бога. — (Незнакомец посторонился совсем чуть-чуть и стал выжидающе, явно намереваясь последовать за нею.) — Видите ли, это частный парк. Вам туда нельзя. Вход разрешен только жильцам соседних домов. У кого есть ключи.

Она ясно видела теперь его лицо, отчаянно обросшее; на грязной коже четко выделялись морщины, хотя незнакомец был молод. Яростные, но рассеянные глаза сверкали под сросшимися бровями.

— Это чертовски нечестно, — буркнул он. — Мало домов, так им еще и парк?

Он устремил на Хоксквилл злой, отчаянный взгляд. Она думала, стоит ли объяснять, что недоступен не только парк, но и окружающие дома, и если считать несправедливым первое, то как насчет второго? Его взгляд как будто просил об отклике; но, с другой стороны, несправедливость, на которую он жаловался, относилась, вероятно, к разряду универсальных, на какие любил ссылаться Фред Сэвидж, — какие не нуждаются ни в фальшивых общих словах, ни в импровизированных объяснениях.

— Ну, — сказала она, как часто говорила Фреду.

— Когда эту треклятую штуку построил твой собственный прадед. — Незнакомец поднял взгляд к небу, вычисляя. — Прапрадед. — Внезапно встрепенувшись, он вынул из кармана перчатку, надел (безымянный палец высунулся из распоротого шва) и принялся сметать молодые листья плюща и грязь с таблички, прикрученной к красно-каменному рустованному столбу ворот. — Видите? Черт возьми.

Табличка гласила — а Хоксквилл, удивленной тем, что прежде она ничего не замечала, не сразу удалось прочитать слова на пластине, которая словно вобрала в себя всю историю публичных сооружений стиля Beaux Arts (строгая римская поверхность и шляпки гвоздей, похожие на цветочки), — табличка гласила: «Маус Дринкуотер Стоун 1900».

Незнакомец не был психом. Как все городские жители, Хоксквилл умела в подобных обстоятельствах безошибочно проводить различие — тонкое, но реальное — между невероятными фантазиями сумасшедших и столь же невероятными, но подлинными историями людей пропащих и проклятых.