И дорога тоже.

Экипаж этот, пусть и подобающе роскошный, но тесный и душный. Ко всему дуэнья весьма жаловала чеснок, который грызла прямо так, верно, умерщвленная плоть была нечувствительна не только к едкому его запаху, но и ко вкусу.

Летиция пыталась бороться.

Духами.

Но стало только хуже.

– Да уж, – пробормотала она, поворачиваясь боком.

Складные фижмы оказались не так и удобны, как об этом рассказывали. Конструкцию отчего-то перекосило, и одна часть платья поднималась, а другая висела собачьим ухом. С нею висели и драгоценные ткани, донельзя измявшиеся.

Кружево запылилось.

Как и сама Летиция. Серая дорожная пыль, смешавшись с белилами, образовала на лице плотную маску. Румяна размазались. Тушь тоже осыпалась, отчего казалось, что под глазами принцессы залегли глубокие круги. Подведенные помадой губы гляделись неестественно яркими. Парик съехал на бок. И драгоценное страусовое перо торчало сбоку, будто кто-то пронзил голову Летиции престранною стрелой.

– Это все ты виновата, – раздраженно произнесла она, завидев в зеркале знакомую тень.

Сестрица хмыкнула. Она, к слову, выглядела не лучше.

Мятая.

Взопревшая. С потекшей краской и распавшейся прической.

– Что он о нас подумает? – Летиция отвернулась от зеркала и осмотрелась. Что ж, покоям, в которых её разместили, определенно недоставало чего-то этакого.

Утонченного.

Ни тебе лепнины на потолке. Ни зеркал с младенцами. Ни фарфору на каминной полке. Хотя камин имелся. И полка. И часы на ней. Золотые, кажется.

Ариция вот тоже пальчиком поскребла и снова хмыкнула.

А вот ковер на полу явно не из дешевых. Такой в папенькином кабинете лежит. И еще у матушки имеется. Из цианьского шелка.

Мебель… простоватая, но добротная.

– И как он тебе? – поинтересовалась сестрица, склоняясь к ковру. – Надо же, настоящий…