– Вот видишь, – ответил Жак. – Мне ничего не грозит.
Стел попыталась ответить шепотом, но получилось не очень тихо:
– Может быть! Пока!
Жак сердито глянул на нее.
– Ты думаешь, это значит, что можешь остаться здесь, да? – спросила она. – А если запах выветрится? Что если ты так пахнешь только потому, что жил со своей Тетушкой?
– Я не знаю! Хватит задавать вопросы!
Стел не замолкала.
– А как же я? Мне просто кранты, да? Как только меня учуют, они порвут меня на куски? В смысле, это круто, конечно, что они знают, кто ты такой, но мне какого хрена теперь делать?
Жак, тяжело вздохнув, толкнул тележку обратно в коридор.
– Я думаю, поэтому Тетушка и бросила тебя в яму.
– Черт! И что нам теперь, туда возвращаться?
– Наверное, но я не знаю, как отсюда туда попасть. – Жак повернул тележку на развилке коридора вправо. – Надеюсь только, что Тетушка дома…
Ей было все равно. Все вокруг было серым – она больше не могла полностью закрыть глаза, – ей постоянно слышался слабый гул. И помимо боли в мышцах и суставах, она ощущала только прохладу гладкого пола под собой, камень и утрамбованную землю, по которой она, не задумываясь, ступала всю свою жизнь. Теперь это был центр этого мира, всего мира, единственное, что удерживало ее от того, чтобы предаться своей боли.
Она была готова уйти. Она понимала, что ей больше не остается ничего, кроме как принять это и все отпустить. Но все же она была словно привязана каким-то образом к жизни и не могла эту связь нарушить. У нее, увы, не хватало сил, чтобы умереть.
Ее ослабшее зрение смутно различило тень. Что-то погладило ее по морде, оно было теплое и пахло знакомо.
Ребенок. Встревоженный – она слышала это по его дыханию, по его соленому запаху – это из-за той жидкости, которая выступала у него из глаз, когда он был особенно расстроен. Как в тот день, когда она нашла его, маленького, одинокого.
А где новый человек? Неужели он обидел ее Ребенка? Поэтому ли он был сейчас здесь и плакал? Поэтому ли она чувствовала горе в его голосе и запахе?