– Такие гонорары только у Тэффи, – сказал игрок, переворачивая карту.

Игроки переглянулись. Им было скучно. На это я и рассчитывала.

Через три часа меня всё-таки выгнали:

– когда я выиграла у редактора его любимые английские подтяжки.

Я оставила их ему в обмен на обещание, что рассказ напечатают на четвёртой странице без сокращений.

Обчищенная редакция смотрела на меня с ненавистью и уважением.

На выигранное я

– уехала в М

+ + +

На этой прекрасной букве сломался грифель. Что теперь? Искать бритву и очинять огрызок. От этого мусор. Донести его, не рассыпав, до поганого ведра, подымать крышку, дышать смрадом. И потом – обратно, в продавленное кресло. В котором тяжело устроиться по-удобному. Зачем? Чтобы и дальше (и дальше!) вымучивать из себя фельетончик для «Нового русского слова», где я публиковал «Рассказы из старой жизни».

«Новое русское слово» было старым и еврейским. Там заправляли Гиршман и Хаймович. Два местечковых старика заправляли газетой, два крошечных местечковых старичка с огромными белыми бородами. У Гиршмана был когда-то бумагоделательный заводик в Бердичеве. Хаймович в молодости работал наборщиком в польской друкарне. Этим их отношения с периодической печатью и исчерпывались. Они говорили на русском, но по-еврейски, а думали и ругались по-польски. Кто их поставил заведовать газетой, неизвестно. Даже комиссары не могли быть настолько глупы. Впрочем, с умом, как и с электричеством, в России тогда были страшные перебои.

Но газета выходила. Она даже продавалась. Я думаю, её скупали садовые гномы.

У стариков был пунктик: они обожали читать про прежнюю жизнь, особенно про русскую аристократию. Они видели в ней шайку удачливых мошенников и проходимцев. Образцом стиля они считали фельетоны Дорошевича. Кроме этого, кто-то сказал им, что на странице должно быть больше воздуха.

Я нечаянно потрафил им, принеся в «Слово» фельетон об авантюристке. Фельетон был принят и даже оплачен. Разведав, в чём дело, я поставил производство на поток, постепенно снижая градус правдоподобия и позволяя себе небольшие хулиганства. Не знаю, что думали читатели, но старикам нравилось. К сожалению, они не любили платить. Они доились деньгами мало и редко. Альтернативы не было никакой: из других редакций меня уже повыгоняли.

Было тягостно. Но тягостнее было вставать с кресла. Я был обессилен недоеданием.

Знаете ли вы голод? Нет! Это не когда вы забыли перекусить перед выходом из дому и теперь не можете насладиться оперой из-за ворчания желудка. И не когда вы не можете взять горячего и обходитесь холодной ветчиной и чаем. И даже когда нет ветчины и вы ковыряетесь в плошке с каким-то варевом, ища кусочка съедобного вещества – это всё не голод. Это всё аппетит.