Есть горькие евреи. Они рождены в домишках за чертой оседлости – в Бродах, в Ляховичах, в польских местечках. Бедность исказила их черты, бедность съела их лица. Позднее богатство не лечит, нет – эти раны не лечит оно. Даже обладая большим золотом, они вздрагивают со звона медяка. Они носят воротнички и манжеты из целлулоида и попрекают детей куском хлеба. Горькие евреи не дадут вам и грошика. А если дадут, и вы же ещё будете перед ними всю жизнь виноваты. От них надо бежать, от этих горьких евреев.

А вот в Одессе! Сладкие евреи живут в Одессе! В ней они жуируют жизнью! Сладко жуируют жизнью они, эти сладкие евреи! Животы их огромны, как самый большой арбуз на свете, а щёки покрыты лучшей щетиной, какая только бывает. Они пахнут лошадьми, потом, брынзой, водкой, лавандой и контрабандными презервативами. У них всегда есть в кармане пара слов, и те слова – из чистого блеска. К ним легко приходят деньги, и ещё легче уходят они. Когда сладкий еврей рождается на свет, гуляет вся улица. Когда сладкий еврей делает свадьбу сына, гуляет весь город и ещё моряки. Когда сладкого еврея хоронят, небу становится жарко от слёз. Сладкие евреи любят сладкие песни, они тянутся к культуре. Они возьмут нас, сладкие евреи, они полюбят нас, сладкие евреи. Они положат перед нами свою говядину, свою брынзу и своих дочерей. В Одессу, в Одессу, к сладким евреями Одессы!

Вот о чём пел, вот о чём шептал мне Цинципер: – мучитель мой, язва моя, моё искушение.

– Муля, – заговорил я в последнем приступе рассудка. – Муля, что ты знаешь за евреев? Твой отец, Муля, кто он? Разве он еврей, Муля? Он родился в библиотеке и умрёт в библиотеке. Твоя мать, Муля, разве еврейка она? Она родилась во Франции и умрёт в католическом монастыре. Когда тебе стало тринадцать лет, у тебя был ремень на руке, Муля? Ты читал молитву на лашон кодеш? Ты когда-нибудь ел рыбу фиш? Я знаю за евреев. Ты рассказываешь майсы мне, Муля!

Я говорил это всё, а Муля укладывал чемоданы. У него их было два, у меня был один, с железными уголками. Я проклеил его худую крышку страничками последнего своего фельетона. В чемодане лежало бельё, стеариновая свечка и начало романа об Александре Втором.

+ + +

Вагон был выкрашен синим, но по сути был зелёным. У солдата напротив имелася скатка через плечо и походный сидор, из которого он достал кашу. Холодную комковатую кашу дал он нам, и я ел со слезами. Какой-то спекулянт в фуражке, под которой было лицо растлителя и вора, достал самогон. Сухой закон ещё существовал, но уже не действовал.

Он был сделан из мазута, не иначе, этот самогон. Каша кончилась, и мы пили его, закусывая собственной глупостью.