– Мы не едем в Одессу, – сказал я.

– Но мы должны! – закричал Муля. – Мы должны немедленно в Одессу!

– Почему? – спросил я.

Это было роковой, смертельной ошибкой – спросить.

Муля заговорил. Его слова были словами пророка. Он обличал, он восхвалял, он повергал во прах идолов и воскрешал из пепла пирамиды. Иногда он принимался петь. Кажется, он плясал, подобно царю Давиду. Возможно даже: – молился. Когда я лишался сил, он подносил к моим холодным губам кружку с кипятком и продолжал говорить. От него исходили длинные лучи соблазна. Как Зефир, он бросал цветы на землю и навевал ароматы – о! ароматы солёной воды, телятины, ветра, овощей, беспредельного житья и женщин, мягких и влажных женщин. Он был жрецом некоего бога, и тот бог:

– была Одесса.

Ах, Одесса! Там никогда не кончается солнце, воздух и еда. Там бычки, толстолобики, тюлечка (это слово он вышёптывал, причмокивая огромными фиолетовыми губами). И селёдочка, и камбала! И баклажанчики! Можно кушать цимес, цимес из фасольки с хрустящими хлебцами! А где-то рядом – молодое греческое вино, которое пьётся как вода, а шибает как старая водка! Фрукта, моречко! Культурные люди! Синематограф, где по сию пору идут прекрасные старые фильмы, а ряды полны юных девушек в крохотных шляпках! И всё это будет нашим, если только сегодня мы едем в Одессу.

Я боролся. Я сдирал с себя этот морок, как прокисшую овчину.

– Муля, это просто смешно, что вы говорите, – говорил я. – Всё это: бычки, толстолобики, кефаль, фрукта, моречко, синематограф и барышни – стоит денег! У меня нет денег, Муля! У меня так нет денег, что я даже не помню, как они бывают!

– Евреи! – в восторге вскричал Муля. – Евреи прокормят!

– Евреи не любят кормить меня, – сказал я. – Евреи любят голодувать меня. Вот что сделали мне евреи, Муля. Голод они мне сделали, Муля!

– Так разве ж это евреи?! – вскричал Муля и захлопал руками по ляжкам. – Это кислые обрезанцы! В Одессе сладкие евреи! Они нас прокормят, Жорж!

Он снова запел, зашелестел, зашептал, закричал, захлопал руками. И дал мне с ладоней истину, ясную, как глаза младенца в погожий день.

Я постиг, что есть евреи и евреи, а есть ещё и евреи.

Есть кислые евреи, рождённые в хмурые дни. Томные изнеженные матери зачинают их от скуки и бесконечных мигреней. Хорошие врачи вынимают их из вялых, как магазинные розы, утроб, – и несут в Тенишевское училище или сразу за границу. Такие евреи слышат только дождь и считают только деньги. Они носят дорогие костюмы и не знают мамелошен. Они курят сигары ценой в дредноут и употребляют кокаин, чтобы взбодриться перед визитом в карточный клуб или к любовнице. Кислые евреи не сойдут к нашей нужде. У них бесполезно просить, у этих кислых евреев.