Мальчишка кивнул, разглядывая его остро, запоминая каждую морщинку, всякую мелочь в облике. Не иначе из дерева вздумал вырезать «претемный» образ. Впрочем, Кощей не возражал. Все равно никто не поверит, будто вышедший из рук умельца воин — тот самый нежить, ворующий девиц и, несмотря на свое бессмертие, постоянно умирающий от иглы переломленной.

Невдомек людям простым, почему именно игла и чего она обозначает, с какой радости хранится она в яйце, а то — в утке, зайце и ларце, висящем на дубу. Сколько ни кумекай о мире триедином и древе, все воедино соединяющем, не догадаются. Что есть игла и почему, если ее переломить, смерть приходит — только сердцем понять можно, а, поняв, уже постичь разумом. Вот мальчишка, которого он одарил, сообразил, но сделал он это гораздо раньше, чем Кощей вошел в избу.

…К Весте он ворвался, разрешения не спросив, ветром морозным — в окно, пробежал по комнате, выстудив воздух, и уселся за стол. Девица, увидав, охнула. Кувшин, который в руках держала, грохнула об пол. Брызнуло молоком и черепками во все стороны.

— Кощей… — проронила она дрожащими губами.

— Я.

Быстро кинула Веста взгляд на икону в углу, да тотчас и опустила: поняла — не поможет.

— А ты думала и рыбку съесть, и удом побаловаться? — спросил Кощей, чувствуя веселую, азартную злость. Убивал он именно в таком расположении духа, другое дело, что девке этой подобного облегчения доставлять не собирался. — Вера в несуществующего бога только тогда приятна и легка, когда его законы нарушаешь, а ничего тебе не делается. Ведь не дозволено по чужой вере ворожить, не так ли?

— Так… — осипшим голосом проговорила Веста.

— И по ней же все боги прошлые — суть враги рода человеческого? — широко улыбнувшись, продолжил Кощей.

Веста снова в красный угол глянула. Только никто на ее защиту явиться не спешил, а попытки самой ученицы Яги обережный символ создать и себя огородить Кощей развеял, не поведя и бровью.