— Ворон Воронович! — позвал он, по-сказочному обращаясь.

Ожившая тень, а здесь весь мир состоял из них, даже не шелохнулась.

— Птица моя Вещая! — снова не то.

Но не лезть же за ним? К тому же, улететь мог в любой миг — ищи-свищи потом ветра в поле.

Задумался Кощей, а потом едва не ударил самого себя рукой по лбу в некрасивом, разве лишь дуракам сказочным присущем жесте. Не могло быть у смерти роднее сестры, чем жизнь. А жизнь в подобных местах — это кровь. У погибших она не течет. Еще — смех, только не вышло бы сейчас у Кощея рассмеяться искренне.

Достал он нож, провел длинную глубокую царапину, да не поперек руки, а вдоль, вену вскрывая: так обильнее потечет, и рана не затянется быстро. Кровь алая, ослепляющая потоком полилась. Куда падали капли, там маленькие солнца расцветали. Только отнюдь не ворон заинтересовался случившимся.

Земля под ногами встрепенулась конем ретивым. Приближение волны — страшной настолько, что даже Кощею стало не по себе, теневой, обычным зрением невидимой, но ощутимой всем нутром, способной подхватить, словно щепку, закружить и на самое дно утянуть, откуда уже не выплыть, — почувствовал явно. Аж внутри все заледенело.

Стоило отступить, переждать, затем вернуться и попытаться предпринять что-нибудь иное. Волна Владу не навредила бы. Тот являлся плоть от плоти этого мира… пока. Он и не заметит ее, даже не встрепенется, останется сидеть на ветке, ожидая невесть чего. Однако Кощей в коем-то веке решил не прислушиваться к доводам разума.

Он стоял, широко расставив ноги для пущей устойчивости. Не поможет, конечно: оторвет от земли, закружит, заморочит, и окажется он невесть где. Хорошо, если не забудет, за кем пришел, и вообще, кто таков есть. Вот уж смешно будет: идти выручать и самому во мраке кануть. И не спасет никто — теперь уж наверняка.

— Влад! — позвал он в третий раз, уже не рассчитывая на отклик. — Прости меня, коли вспомнишь.