— Вижу. И что?

— Младенчик в нем, только утром народившийся. Крепенький, толстенький, красненький. Лежит попискивает, совсем как птенчик или поросеночек. Хочу! Дай! А я уж тебя не обижу, служить буду, — все это проговорил Баюн настолько елейным, красивым и приятным голосом, что до Влада не сразу дошел смысл его слов.

Интонации завораживали, речь журчала тонким ручейком с водой хрустальной — живым родничком, бьющим из-под корней дуба мокрецкого. Не существовало на свете вкусней водицы, напиться ею было невозможно, как и жизнью самой. Голова уже кругом шла, а Баюн продолжал:

— Человечки… одним больше, другим меньше. Что с них проку? Каждый год новых в подоле приносят. Если я одного съем, вмиг сильнее стану, помогу тебе Кощея вызволить. Ну, согласен?..

Кощей, повествуя о круговороте душ, говорил, что самое худшее — когда не уберегают младенцев. Такие души, возвращаясь в Навь, в уныние впадали и, коли не успокаивались, не приносили со следующим приходом в Явь ничего хорошего: лишь боль и разрушение, а то и смерть.

— Да какая разница выживет али нет? — уговаривал Баюн. — Что в младенчике этом? Вырастет из него мужик простой, даже не купец или воевода. Всю жить батрачить будет. Ни себе, ни детям добра не принесет, жену уморит…

Кощей говорил — все важны, будь то князь или последний калека.

— Ты ведь княжий сын. Выбрал бы путь человечий — дружину в походы водил, сиротил да кровь проливал бы, и…

Влад, сам того не заметив, засветил Баюну в ухо, а после сидел и смотрел, как тот под конское брюхо свалился.

— Ты… — зашипел кот. — Ворон…