– Думаю, стоит поужинать, ведь завтра выдвигаться на рассвете, – предложил Мудрый.

– Нам-то да, понять бы только, зачем тебе с нами идти? – проворчал Дикий. – Собираешься своей дудкой или еще какими фокусами армию Бреса вспять обратить?

– Такой силой я не обладаю.

Мудрый улыбнулся тонкими губами, но взгляд его остался холодным. У Воронов по спинам пробежал холодок.

– Знаете, я не такой боец-молодец или загадочный волшебник, как некоторые, а потому в битве мне приходится рассчитывать только на свою голову и руки, – раздраженно бросил Дикий. – И сейчас я больше всего хочу пожрать, выпить и выспаться. Пойдемте.

Он развернулся, низко поклонился гробу и произнес с усмешкой:

– Почивайте, матушка! Не могу сказать, чтобы ваше воспитание мне сильно нравилось, но все же я уже тоскую по вашей незабвенной манере общения, когда существовало лишь два мнение – ваше и неправильное. Прощайте, а мы постараемся хоть раз сделать все по уму, а не как обычно.

С этими словами Дикий удалился из зала, громко стуча каблуками своих высоких кожаных сапог. Братья в молчании проводили его взглядами.

– Мне не дозволено произнести даже слов прощания, – медленно проговорил Мудрый, глядя на мертвое лицо матери. – Но одно могу сказать: вы, миледи, были правы, когда предостерегали меня от поисков того, что лучше бы не находить… Прощайте, я был плохим сыном, но не только моя в том вина…

Он также поклонился гробу и неслышно вышел, подметая пол рваным подолом своей хламиды.

Гордый растерянно посмотрел на Младшего.

– Мне кажется, или в семье оно должно быть как-то по-другому? – спросил он.

Пожав плечами, Младший ответил, глядя себе под ноги:

– На свадьбах и поминках часто свары поднимаются, бывает, что и до драк доходит.

– Не знаю, какие слова подобрать, – заговорил Гордый, повернувшись к леди Ворон. – Я ее почти не знал. Помню холодные руки, красивое платье… Помню, как ночами было страшно и холодно, я плакал, а приходила собака или служанка… Когда она везла нас в Таумрат, то почти не разговаривала с нами. Карету трясло, а она все смотрела в окно на горы, и такое у нее застывшее лицо было, прямо как вот сейчас… Наш отец, Аодх, очень радовался, что мы приехали. Мне сразу понравилось при дворе, все были такими веселыми, добрыми, отец все время шутил и покрывал мои выходки… Плохо я себя вел, что и говорить. Еще помню, что поначалу все равно по ней тосковал, хотя старался не думать об этом. Но тосковал… Почему она нас не любила? Или любила, но не показывала своих чувств? Теперь-то и не спросишь уже. Простите, миледи, может, я и виноват перед вами, но вины за собой никакой не знаю, знаю только, что снова буду тосковать по вам…