Высказавшись, Гордый опустился перед гробом на одно колено, склонил голову и так простоял с минуту. Потом легко поднялся на ноги и ушел, не оглядываясь.

Младший Ворон остался в пустом зале наедине с покойницей. Он подошел к ее последнему ложу и наклонился к мертвому лицу. Всмотрелся в него, словно хотел покрепче запомнить.

– Вы всегда просили называть вас матушкой, – тихо произнес он, сглатывая слезы. – Но я называл вас миледи. Вы были такой неприветливой, строгой. Я не любил вас. И думал, что вы тоже никого нас не любите, но сейчас понимаю, что вы нас все-таки любили… И я тоже, матушка, я тоже в душе всегда любил вас и сейчас люблю… Простите меня.

Младший наклонился и неловко поцеловал мать. Холод неподвижных губ обжег его, словно лед. Встряхивая головой, шмыгая носом, Седьмой Ворон медленно отошел от гроба и направился к дверям, из-за которых доносились людские голоса.

* * *

Поминальный пир был короток. Не произнося речей во славу покойницы, все выпили вина за скудно накрытым столом, а потом тихо разошлись по своим комнатам. Взяв свечу, Дикий поднялся к себе в башню. К его удивлению, из-под двери пробивалась полоска теплого света. – А, это ты…

Увидев за столом Мэрид, Дикий скривил губы, закрыл дверь и тоже подошел к столу. Снял куртку и сбросил ее на пол, тяжело опустился на стул, поставил свою свечу на столешницу и тяжелым взглядом уставился на пламя.

– М-да, – сказал он, щуря глаза от света. – Кто теперь будет смотреть на меня как на дерьмо собачье и говорить, что я все делаю не так?

– Вам лучше лечь в постель, лорд Ворон, – ответила Мэрид. – Иначе завтра голова разболится.

– Можно подумать, она сегодня не болит, – огрызнулся Дикий.

– Этому можно помочь.

Мэрид достала из рукава гребень, встала за спину Дикому и запустила пальцы в черные длинные волосы, жесткие, словно конская грива.

Дикий лишь сидел и молча смотрел на свечу. Пропустив волосы сквозь пятерню, Мэрид принялась разбирать их гребнем.

– Дери поменьше, – проворчал Ворон. – А то выдерешь все, голова мерзнуть будет.

Но руки девушки двигались плавно, гребень осторожно скользил, разделяя пряди, укладывая вихры, и волосы мягко ложились на плечи, послушно ластясь к белым пальцам. Взгляд Дикого стал сонным, рот приоткрылся. Пламя свечи тихо потрескивало. Гребень с шорохом проходился по волосам.

– Как приятно, все мысли ушли вон, только пустота внутри звенит, – пробормотал Дикий.

Ответом ему было шуршание гребня.

– Столько мыслей обо всем, – продолжал Дикий. – Столько, что в голову не умещаются, вот она и болит. У меня ж всегда было две мысли – про охоту и про девок. А теперь выходит, что я один за всех думай, чего и как.