Ветви вонзились в него, как клинки.

Он ухватился за них, пытаясь удержаться, но вот он снова полетел вниз со скалы, поросшей кустарником – один удар, другой, и в глазах у Донала померкло.

До него донесся лай собак с заливистыми всхлипами и звуки голосов.

– Говорю вам, он на скале, а до дна ущелья не долетел.

– Обойдите, – закричал кто-то, – обойдите со стороны холма. Если его нет внизу, значит, он свалился на тот заросший кустами уступ.

– Туда долго лезть.

– Пустите собак, болваны, и побыстрей.

Он протягивал руки, как младенец, неустанно продолжая ползти, и это движение облегчало одну боль и приносило другие пытки – выемки с острыми краями под его телом, жесткий кустарник под руками, потом гладкий горячий камень, и вкус крови на губах, и что-то защемило внутри, пронзив его до корней зубов, до самой сердцевины чрева. «Кости сломаны», – подумал он, расслышав собак, и продолжал ползти. Ясность сознания возвращалась к нему, и он различил топорщившуюся листву, и свет на камнях, и резную тень листьев. Боли он уже не ощущал. Все превратилось в одну сплошную рану, он оперся на распухшее колено и, спотыкаясь, поднялся на ноги. Он стоял, держась за искореженную ногу, и смертельная глубина ущелья, покачиваясь, плыла перед его взором; залитые солнцем камни манили, в них уже не было угрозы. Но он отвернулся от них, сделал шаг, другой, ибо он еще видел холмы и небо, и направился к ним.

«Там собаки», – подумал он. Донал не мог вспомнить, где он находится и как он здесь оказался; потом к нему вернулись обрывки разговоров людей, что охотились на него, и он понял, что пришел сюда умирать. Он вспомнил деревянные коридоры, которые вдруг обернулись этим кошмаром, как он ударился головой и упал. И тут были колючие ветви – он все еще ощущал боль уколов, когда те впивались в его тело; он утер залитое кровью лицо и взглянул на окровавленную руку.

«Донн», – подумал он затем, и память к нему вернулась: эти странные холмы, которые он узнавал, были холмами Донна. Донал ощутил всю тяжесть нависшего над ним замка и увидел себя, карабкающегося по краю у всех на виду. Впереди уступ кончался – еще одно падение – и мужество оставило его. Там были деревья, там была надежда, пусть на мгновение, но это мгновение включало всю оставшуюся жизнь. С той стороны холма, из-за спины, к нему уже поднимался человек; и то был лишь один из слуг Донкада, которые, рассеявшись, ищут Донала по всем холмам.

Он добрался до склона, до травы и кустов, где древние камни воздевали вверх свои черные пальцы, мрачно нависая над полевыми цветами, что были первыми мазками краски на этой бурой мертвой земле. Донал был как на ладони на этом холме, лишенный прикрытия деревьев, едва ковыляя теперь от приступов боли в боку и искалеченной ноге. Собаки лаяли и выли. Враг наступал, и Донал почувствовал, как у него снова меркнет взор. Небо поблекло, и стало темно как ночью, повеяло жутью, и мелкие твари замелькали меж камнями, уродливые кривые тени.