Но на кухне говорили другое: «Из зала не приходит больше распоряжений. Что-то там не так».

И еще: «Его люди выходили прошлой ночью, а вернулись с его детьми, которые не покидали до того пределов стен. Ши заколдовала их».

«Господин мертв – это он покоится под курганом, а старик просто спрятался».

– Господин Киран ушел вчера ночью, – сообщил Барк собравшимся воинам, среди которых были Ризи, Маддок и Оуэн с южанами. Он произнес это громко и отчетливо, чтобы ни у кого не оставалось сомнений и никто бы не принялся ничего сочинять. Барк прокричал это во всю глотку, и крестьяне обступили тесную группу воинов и южан.

– Он не умер, вы слышите? А куда он ушел и зачем – это его дело; но он простился с госпожой перед уходом, и у него на это были веские причины. А остальное не для болтовни во дворе. Возвращайтесь к своим делам. Попридержите свои языки и предоставьте своему господину самому заниматься его делами. А пока нам предстоит управиться с Брадхитом – такова была воля господина.

Донал наблюдал за собравшимися. Он видел скорбные взгляды и изумление на лицах людей, повидавших в жизни слишком много бед. Но никто не подверг сомнению сказанное Барком – никто не ухмыльнулся и не принялся спорить. Люди слушали, и Барк говорил, что предстоит им сделать и как быстро.

Когда Барк закончил, Донал миновал Ризи, стоявшего у подножия лестницы, и поднялся наверх мимо Маддока и Оуэна. К нему теперь это не имело отношения. Приказы предназначались другим. Он отправился в зал присмотреть за Мев и Келли – это было последнее поручение его господина, и эта обязанность так и осталась на нем даже теперь, когда прибыла их южная родня.

В зале на скамье сидела верная Мурна, Мурна, прявшая при свете факела, который продолжал гореть над тюфяками, где спали дети у очага. Все здесь снова было приведено в порядок – одеяла были убраны – конечно же, об этом позаботилась Мурна, как она заботилась обо всем в замке.

Он устроился с ней по соседству в тепле еще не остывшего очага, находя утешение в присутствии Мурны и наблюдая за проворной работой ее пальцев, которые вытягивали нить из шерсти, – работой, за которой он так часто следил, пока выздоравливал. «Это был дар Ши Мурне, – думал он тогда, – прясть, прясть и прясть мир из хаоса и облегчение из боли». Когда Донал наконец вынырнул из спутавшихся дней и ночей своей болезни, ему было стыдно за то, что его видели в таком состоянии. Но Мурна ни единым движением не намекнула ему на это, более того – она бросала на него робкие девичьи взгляды, над которыми в другое время он бы посмеялся, – такая надежда таилась в них, и это в ее-то годы. В самую жестокую лихорадку с ним сидела его мать; но, когда вернулись воспоминания и нахлынули на него тысячей вопросов, рядом была Мурна – тогда Донал узнал, что она никогда не покидала стен Кер Велла, хотя пережила войну и осаду за ними. Она мало что знала о мире. Всю жизнь она пряла, занимаясь детьми и заботами замка, сначала служа госпоже Мередифь, а потом Бранвин, и была так же одинока в своем мире женщин, как какой-нибудь солдат в мире мужчин. И вдруг она оказалась в такой неожиданной компании с Доналом и робко делилась тем, чем могла, дорожа каждым мгновением его соседства… «Может ли существовать дружба между столь разными людьми? – думал он. – О, если бы она была моложе…»