Пороховую бочку Балкан, где без войны едва ли обходится двадцать лет, легко поджечь. Подсушить порох за несколько лет протестов, забастовок и крупных публичных акций – и в нужный момент щелкнуть колесиком зажигалки. Протесты против нечестных выборов и элитной застройки на набережной, забастовки таксистов и осада Парламента после ужесточения мер во время пандемии, и бесконечные молебенные шествия с длинным перечнем недругов сербской нации. Протесты становились дежурными и превращались в данность как утренний трамвай до работы и кофе в обеденный перерыв: опять на улицах, опять кричат? Кофейку подлейте.

Она вспомнила, как Маки горячо доказывал ей, что нынешняя война – не война, а любовь к стране. Что люди просто устали терпеть и стихийно вышли, чтобы защитить свою родину от врагов. Как он требовал, чтобы она не смела даже намекать, что это не спонтанный народный гнев, и не смела оскорблять своими мыслями его братишек даже после того, как они первые наставили на Марко дуло пистолета.

– Маки? Что потом?

– Потом они из палатки вышли. Там машину одну как раз догнали, с уродами этими, и в лагерь привезли. Я подождал, а потом зашел внутрь.

– Ты – что?

– Внутрь зашел. У них, представляешь, бумаги на столе. Нормальная история вообще? Я еще подумал, что брежу. Привиделось все и прислышалось. Ну кто на столе бумаги оставляет? Даже в кино хотя бы компьютер с паролем. Прикинь, бумаги!

– Потому что уверены, что никто не зайдет в палатку командования без разрешения. Что за бумаги?

– Я не все посмотрел. Но вот. Что успел.

Он вынул из кармана куртки телефон, потыкал в экран и протянул Алисе. На экране был криво сделанный снимок листа А4, по которому шел текст. Алиса увеличила изображение и всмотрелась в строки на незнакомом языке. Если бы Марко не рассказал, откуда он родом, она вряд ли определила бы даже примерное родство с известными ей языками.

– Слышь, русская. Ты ж пресса. Вы ж знаете, что с таким делать. Да?

Алиса полистала снимки страниц. Очередная фотография сменилась круглым радостным лицом Марко и тремя незнакомыми бритыми парнями. Снимок был сделан с руки снизу вверх, на фоне тянулся бетонный забор с огромным портретом не то футбольного игрока, не то тренера, исполненного из баллончиков.

– Присядь рядом. Ты переводил?

– Да я не всё. Я ведь и знаю-то немного совсем, да и то позабыл. Что понял, там перевел, а кое-где вообще кажется, что не по-нашему, а шифром каким-то, что ли, отдельные слова идут.

– Наверное, то, для чего в этом языке нет слов. И что перевел?

– Это тест какой-то. Танцор балета, в общем, верно изложил. Они, кажись, проверяли, как люди себя поведут, когда… когда вот так вот будет. Когда вот так вот с ними.