– Ну, в общем, как дело было. Ты в палатку от нас ушла, а потом мы тебя искали, но этот твой мужик сказал, что тебя беспокоить не надо. Что ты там к выступлению какому-то готовишься. И сказал, что нас вывезут. Будет, говорит, спецтранспорт в Венгрию. Ну, то есть, сначала я думал, что только меня. Он поодиночке с нами говорил. Я и не знал, что он другим то же самое предлагает. Ну, я сказал, что без вас не поеду никуда, а он такой: все поедете. А я и думаю, ну, хорошо, что, вон, кису вывезут, на ней же лица уже нет, хоть подышит спокойно, и танцор балета тоже заслужил передохнуть, а папка его вообще, бре, постарел за сутки. Ну, короче, мне поспокойней стало. А потому, думаю, ну куда мне? Чего я в этой Венгрии делать буду? А мои – ну, которые другие мои, семья? Не, думаю, не поеду. Вас всех провожу и останусь. Родителей разыщу, повидаюсь, а там уже видно будет. Так и сказал этому твоему мужику. Он еще не поверил, переспросил. Ну, мы же на английском, он по-нашему никак. Хорошо, что я в школе учил нормально, в целом, и объясниться могу. Он плечами пожал. Говорит, ладно, мол, дело твое. Ну я и скажи тогда: чего мне на койке штаны протирать по палаткам? Я тренированный. Дисциплину знаю. Дали бы мне тоже каску и к делу пристроили.

До этого Алиса слушала и не перебивала, но когда Марко сказал про каску, вскинула брови.

– Что ты сказал?

Марко смутился и отвел глаза, но потом гордо вздернул подбородок.

– А чего такого? Если ты, русская, вдруг думаешь, что я против своих…

– Не думаю.

– Вот и не думай! Мои – настоящие мои! – может, сами по углам в городе сидят. Не знали мы все, как оно обернется. Что, эти твари, которые в меня стреляли, свои, что ли? Ну так это ошибка. Братишки не все такие. И если я помочь смогу тем, кто эти ошибки по углам разгонит, а нормальным братишкам поможет, то нормально, значит, все. Правильно все! Слышишь?

Алиса кивнула.

– Ну вот и хорошо. В общем, отвели меня к главному, мы переговорили. Так и так, говорю, город видел. Знаю кой-чего, подсказать могу… Мужик твой ему что-то сказал, ну и тот согласился. Сказал, бумаги выправят, личную карточку восстановят. Вопросов позадавал – и все. Отправил за формой. Сказал, что завтра главный рывок. Будут город освобождать. Ну, я и пошел.

Пока Марко говорил, не переставал теребить чашку. Сначала просто мял и ковырял пластиковые заломы, потом начал отламывать кусочки. У его ботинок лежали коричневые пластиковые хлопья, а от чашки осталась едва ли треть.

– Что дальше?

– Я пошел. На военную половину. Дальше случайно вышло. От нервов так курнуть захотелось. Аж руки затряслись. Думаю, ладно, хоть пару затяжек сделаю, пока не видит никто. Отошел подальше. Там кусты какие-то за палатками, ленточкой огороженные. Ну я за ленточку пошел. А потом слышу, знакомое что-то. Может, если бы они на английском своем или даже на нашем, ну, сербском, я бы и вслушиваться не стал, мимо прошел. Они так-то тихо говорили. А я два слова расслышал и аж встрепенулся. Так только в селе говорят, откуда бабка моя родом. Я когда малой был, она меня учила понемножку. Я у нее на лето оставался. Говорила, что язык – это родина. Нельзя, говорила, его забывать, пусть на нем всего от силы сотня человек разговаривает. Потому что сначала ты родину сохранишь, а потом она – тебя. Хорошая она у меня была, бабка.