Ним икнул, сделал шаг назад, споткнулся об ивовый корень и завалился, ударившись спиной. Не сводя глаз с водных дев, он пополз назад, одновременно и умирая от страха, и не желая, чтобы они тоже пропали.

Потом старуха с перламутровыми глазами – Сплюха – поведала Ниму, что первыми были водяницы, а вторыми – мавки. Водяницы тоже вольны менять обличия, но гораздо более дикие и стеснительные, нежели мавки, любительницы смертных мужчин. Ниму вспомнилась наездница на диком быке, превратившаяся в пень у Тракта в Средимирном.

На следующее утро Ним потащил сонного Энгле с собой на озеро, и они вместе смотрели на водных девиц издалека. Велемир с ними не ходил – так и сидел у Мейи, которую Трегор отпаивал каким-то розовым отваром. На удивление, больной становилось лучше, только на лице выступили странные пятна, отливающие перламутром и сочащиеся сукровицей по краям.

На стойбище то и дело приезжали новые ватаги, и селение у озера теперь кишело скоморохами, такими чудными и разными, что Ним быстро перестал стараться запомнить их в лица и по именам. Скоморохи привозили новости, и ни одна из них не радовала: чудовищ, притворяющихся шутами, становилось всё больше, словно они размножались, как грибы на трухлявом дереве; всякая торговля в городах и деревнях почти прекратилась, никто не рисковал выезжать на дороги и везти товар. Скоморохов – из гильдии и тех, кто не числился в ней, – ещё злее гнали, виня в разбое и набегах на деревни. И всё больше людей цепляли Морь, гнили заживо, сходили с ума, и даже князь Холмолесского, Страстогор, по слухам, ею заразился.

Ним печалился и злился, но утешался тем, что ему повезло встретить скоморохов, которые отвезли его в безопасное место. Мори он тоже боялся, особенно зная, что больная Мейя совсем рядом, но Трегор подносил им с Энгле и Велемиром то же зелье, объяснив, что оно помешает хвори пристать. Что Ним не мог понять, так это почему остальные люди в Княжествах не могут исцелиться таким зельем и почему скомороший князь не расскажет им, как его сварить, если кроме него того больше никто не ведал.

После долгих и настойчивых просьб Велемира Трегор позволил им всем войти в шатёр, где он лечил Мейю. За занавесью тяжело и душно пахло, и шутовской князь протянул сперва чашу Ниму, Велемиру и Энгле.

– Отпейте, – велел он. – По глотку.

Велемир глотнул первым и нетерпеливо шагнул за занавес. Ним выпил тоже – ему показалось, что в чаше была чуть согретая вода, а так он не ощутил ни горького вкуса лекарств, ни острого запаха. Чувствуя себя неловко и странно, он тоже зашёл к больной и остановился, не зная, куда деть себя. Он ещё ни разу не был у постели хворых и не понимал, что ему стоит чувствовать и говорить: подбадривать ли, сопереживать ли, веселить? Да и Мейя так и не смогла стать ему хоть немного близкой и понятной, оттого Нима грызла смутная вина.