* * *

Во вторую нашу встречу скомороший князь снова убедил меня, что стоит его уважать: подкрался ко мне так искусно, что я не замечал его приближения до тех самых пор, пока он не опустился на бревно напротив меня. Я снова сидел у костра: не знал, когда именно он придёт, и решил заранее приготовиться, заодно и воздухом подышать. Нож снова был при мне.

Мы посидели с минуту в молчании. Я смотрел на него: и правда, не соврала девка, не нашлось бы ни клочка кожи, не укрытой чем. Перчатки – и те были долги, до локтей, чтобы, не приведи Золотой Отец, не увидели голых рук. Я пытался различить блеск глаз в прорезях маски, но не смог. Были ли там глаза? Был ли рот, что произносит слова? Было ли что-то человечье? Рудо скакал по берегу, радуясь свободе, а я вдруг пожалел, что верного друга и защитника нет рядом. Вспоминались все небылицы и слухи: о звериных клыках, о шерсти по всему телу, о нескольких парах глаз. Только ходили тут разные, и клыкастые, и шерстистые, и никому не пришло в голову прятать свои увечья, напротив, выставляли и хвалились, номера придумывали такие, чтобы чуднее отметины Мори преподнести. Чем дольше сидели, тем жутче мне становилось, тем сильнее разгорелась фантазия, рисуя самые странные обличия. Наверное, это и было нужно князю Трегору.

Должно быть, он тоже разглядывал меня. Я не чувствовал взгляда, и мне было неуютно сидеть перед молчаливой фигурой, у которой ни глаз, ни остального лица не видно – словно от истукана чего-то жду. Наконец, он протянул ко мне руку и поддел край рукава, обнажая ожоги.

– Мне сказали, ты сокол. Только бывают ли соколы без крыльев?

Я одёрнул рукава. Самоволие мне не понравилось.

– Не сокол я. Не бывает без крыльев.

Наверное, слова прозвучали резко и обидчиво: свежи были раны, не унималась боль, хоть я изо всех сил гнал её и не думал о том, что мне теперь делать и кем быть.

– Потерялся, стало быть. В себе и вокруг себя. Бывает и такое. Цепляешься за птичье имя, а человеком стать боишься. Прав я?

Меня будто ковырнули ножом, срывая болячку с самого сердца. Я метался внутренне: скомороший князь, весь закрытый, непонятный, пугающий, хотел, чтобы я ему открылся и даже пытался заглянуть мне в душу, небезуспешно, между прочим. Я тут же вспомнил, для чего просил Ольшайку проводить меня к нему. И князь как прочёл мои мысли.

– Скажи-ка, сокол, зачем ты меня искал? Искал ведь, знаю. Нечистецы не с одним тобой дружбу водят.

Будто услышав его слова, со стороны озера закричали мавки и водяницы, залились визгливым бабьим хохотом.

Я посмотрел на Трегора долгим взглядом. На вощёную кожаную маску в тонких, едва заметных трещинах. На серый шерстяной плащ, добротно сшитый, наглухо застёгнутый. На перчатки и сапоги, сработанные из той же крепкой коричневой кожи, что и маска. На брошь с тремя рогами. Отметил, что, судя по фигуре, ширине плеч и голосу, передо мной взрослый крепкий мужчина, примерно одного со мной возраста. Подумал, умеет ли он драться и одолеет ли меня. Одолеет, наверное, даже если биться не обучен: я ещё слаб. Зато на моей стороне скорость и неожиданность. Никто не станет ждать, что гость всадит в тебя нож, особенно, если этот гость – сокол, пусть и бывший.