– Господин Дорог, говоришь…

– Не хочешь принимать, позови Тиненя, – прогудел лесовой. – Не дело от сокола отнекиваться. Он с отцом моим дружен, если примешь да выходишь – Смарагдель отплатит.

– Беличьими хвостами? – В голосе Трегора послышалась насмешка. – Ладно, ладно, не злись. Неси своего сокола. Посмотрю, что сделать смогу. Что с ним приключилось?

Лесовой прошёл вперёд, неся сокола так непринуждённо, будто рослый мужчина ничего не весил. Ним отпрянул: ему совсем не хотелось находиться так близко к нечистецу. Энгле подбежал, приобнял его за плечо и сжал почти до боли.

– То лесовой, – шепнул он. – И не шибко могучий. Не сделает ничего, тут водяного владения. Не бойся.

– Он бился с врагами, – произнёс лесовой, глядя на Трегора. – Врагов было много. Так много, что и княжья дружина не сдюжила бы. Ты тоже должен был видеть их. Твари, что давно мертвы, но никак не найдут покоя.

– Те, что очерняют нашу гильдию, – кивнул Трегор. – Достойный человек этот сокол, стало быть. Клади его в шатёр.

Лесовой прошёл мимо Трегора, пёс ступал наравне, не обгоняя и не отставая. Энгле ещё раз сжал плечо Нима.

– Я пойду, посмотрю, может, надо помочь. Ничего?

Ним рассеянно кивнул. Пусть идёт, что же, не привяжешь друзей к себе.

Энгле бесшумно скользнул в шатёр вслед за лесовым. Ним остался у остывшего костра: с руками-лапами толку от него никакого не будет. Никому и никогда.

* * *

Всё-таки я пожалел, что отказался от Ольшайкиной водицы. Лежал и болел я долго: мои тело и разум подверглись серьёзным испытаниям, и потребовалось несколько дней, чтобы я смог, наконец, подняться, не задыхаясь от боли, и выйти наружу. Когда я лежал без сна, меня терзали раны, а если засыпал, то видел всех тех, кто сперва прикормил меня, как дворового пса, а потом прогнал, пнул сапогом и выставил на мороз. Мне снились Страстогор, Видогост, Игнеда, Пустельга, Кобчик с Чеглоком, а чаще их – Огарёк. Даже если видел во сне лесавок и лешачат, то очень скоро их глаза превращались в дико-жёлтые, волосы чернели, а с губ срывалось: «Это я весточку послал».

Ко мне забегали меченые, но я никак не мог привыкнуть к ним. Пару раз заходил белобрысый мальчишка со смутно знакомым лицом – я не вспомнил, где его видел, и скоро прогнал. Через пару дней, когда мне стало чуть лучше, я вовсе запретил кому-либо заходить ко мне за занавес, оставил только Рудо и смирился с меченой девкой, приносившей мне еду. Повязки менял себе сам, понемногу грыз лисьедухи, собирал по крохе телесные силы, а к беспорядку, творившемуся у меня в голове и в душе, боялся даже подобраться. Решил, что перестану думать вовсе: буду жить как пёс – есть, пить да бока отлёживать. Жалеть себя точно не стану, а там, глядишь, куда-нибудь тропка выведет.