Скамьи они сдвинули полукругом, а в центре, прямо на земле сидели Трегор и человек, которого бабка назвала Кервелем, – мужчина средних лет, у которого только лицо не было покрыто жёсткими чёрными перьями. Скоморохи повернулись ко мне – и на некоторых лицах отразилось недоверие, на других – любопытство, а на иных и вовсе откровенный страх. Я разозлился немного: что же я, в самом деле, виноват, что Морь оба раза обходила меня стороной? Виноват, что на лице моём нет ни клюва, ни шерсти, ни язвенных следов? Старуха указала мне на свободное место с краю скамьи, и я сел, отодвинувшись как можно дальше от меченых, чтобы не смущать их.

– Вести послушай, Лерис, – сказал Трегор, повернувшись в мою сторону. – Мне подумалось, тебя это тоже касается.

Кервель посмотрел на него недоверчиво, но не стал перечить своему князю. Поднялся, тускло сверкнув смоляными перьями, и произнёс голосом мягким, хрипловатым, будто сорванным:

– Я вернулся из Холмолесского. Местный князь, Страстогор, сгорел от Мори за считанные дни. Люди боятся войны: наследника он не оставил, и если б не Морь и не безликие, двинулись бы уже войска на Горвень.

Меня будто обухом по голове ударили. Страстогор, мой князь, мёртв?! Мой терем пуст? На мой Горвень могут выступить Пеплица и Мохот? И тут же: выходит, Страстогор был уже болен, когда отрекался от меня. Часто первым признаком Мори становилось безумие – так не в безумном ли порыве он написал отказную? Что, если это было не решение Страстогора, а решение больного разума?

– Что нам с того? – спросил рослый мужик, похожий на медведя, даже с бурой шерстью на руках и груди. – Не поедем в Холмолесское, пока не утрясётся. Есть там ещё ватаги из наших? Пусть едут домой.

– С того, что в Мори по-прежнему винят нас, Берсек, – пояснил Трегор. – И в войне нас обвинят. Горя больше станет в Княжествах, а у простых людей есть те, кого они готовы обвинить во всех своих несчастьях. Это мы.

– Всё Истод! – хрипло выкрикнул я. Мной овладело возбуждение, смешанное с горем и злостью, словно покусились на то, что всецело мне принадлежало. Не убила, выходит, бумажка во мне сокольего чувства, да и как могла бы? Всю жизнь учился верности, так просто из сердца не вырвешь.

Скоморохи снова повернули ко мне лица, будто успели забыть, что с ними сидит чужак. Я не смотрел на них, смотрел только на Трегора, поднялся даже, чтобы он лучше меня видел.

– Истод – волхв волхвов? – переспросил Кервель.

– Он. Я видел его. Безликие – его твари. Он соколов убивал, и меня пытался. Не вышло, как видите. Он один знает, как от Мори избавиться, стало быть, знает, и как наслать. Говорил про хворь, только мне тогда не до того было, не расслышал, не додумал. Считал, и вы с ним связаны.