Ним послушно снял камень с шеи и повесил на ограду. Защитил или, напротив, навлёк беду? Как попал к девке и почему она его отдала? Пускай остаётся здесь, вместе со своими тайнами.

Велемир ходил к ручьям, текущим к озеру из леса, не стал окунать свечи прямо в Русалье, побоялся повторить участь Нима, разгневать верховного водяного. Прощаться ни с кем не стали, сорвались с места прямо в ночь, через лес, по узкой дороге, уповая на везение и помощь высших сил.

Лес сверкал в тонкой паутинке инея, дыхание лошади вырывалось влажными облачками, и Ним никак не мог поверить, что всё это происходит сейчас, происходит с ним; не мог поверить, что вот-вот закончится его путешествие, обернувшееся страшным.

Телега мчалась, подскакивая на ухабах, на ветках и камнях. Велемир разогнал лошадь, но всё же деревья проносились вовсе не так стремительно, как в тот раз, когда шутовские телеги неслись к озеру. Энгле держал в руке свечу, злой ветер гасил огонь, но Энгле того не видел: глаза его были закрыты, а губы беззвучно шептали заговор для Господина Дорог.

В лесах завывало, хохотало, будто гнались за ними разом все нечистецы Великолесья. Ним и сам жмурился, чтобы не видеть лиц и фигур, которые могли бы промелькнуть в темноте меж стволов, чтобы не видеть луну: круглую, жёлто-серебряную, зависшую точно над их головами. Если б он мог, то заткнул бы уши, но руки не слушались, а загнутые когти могли бы расцарапать кожу.

Поднимался ветер, злой и ледяной, предвестник настоящих холодов. Тут, вдоль дороги, леса стояли уже совсем голые, лишь редкие засохшие листья трепетали на самых макушках осин. Вот-вот и заволокут небо плотные облака и хлынет снег, смешанный с холодным дождём.

Дорога сверкала инеем, а когда на земле стали попадаться серебряные капли, Ним присмотрелся и понял, что это – светляки, невесть откуда взявшиеся осенью. Страшным, противоестественным туманом затягивало чащи, звенело морозом, и удивительно было, как ещё лошадь умудрялась скакать по узкой тропе, как еловые лапы, царапающие борта телеги, не сомкнулись впереди сплошной стеной.

«Явись и не сбеги…» – шептал Энгле исступлённо, и одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, как сильно он верит в то, о чём просит. Ним не мог отвести от Энгле взгляда: он белел в серебристом свете, словно сам возник из морозного тумана, и на его лице читалась истовая покорность судьбе, чистое повиновение.

Лошадь заржала, встала на дыбы, чуть не перевернув телегу. Велемиру едва удалось успокоить её, он и сам чудом удержался и не выпустил поводья. Энгле всполошился, выронил свечу, перегнулся через борт телеги и благоговейно ахнул. Ним тоже выглянул: на дороге, прямо перед лошадью, стоял человек – худой, невысокий, в богато отделанном кафтане. Над головой он держал что-то вроде фонаря, и Ним не сразу понял, что это – рука человека, сплошь облепленная светляками. Человек держал её так, чтобы тусклый свет падал на телегу.