По правде сказать, мне до сих пор часто снились Огарёк с Шаньгой. Я просыпался ночами и не мог уснуть до утра, всё думал, выжили ли? Выбрались из подклета? И как дальше: прошли сквозь терем или вылезли из той же дыры, куда я их пихнул? А потом злился: нет, нет прощения, свершу то, чем грозил, убью, если увижу ещё раз. Но как же хотелось увидеть, убедиться, что цел и жив…

Не представляю, что делал бы, если б не попал на стойбище к Трегору. Наверное, разорвало бы меня пополам от метаний и дум. И так был выжжен весь изнутри, так ещё и разнесло бы в клочья.

Я не получил ответов от Дербника и Сапсана. Но Кервель отправил письма, а о гибели последних соколов он не слыхал – уже добрый знак. Я просил их прибыть в Топоричек, раз они так же, как я, желали отомстить. Может, письмо от бескрылого сокола ничего для них не значило. Может, разорвали и выкинули бумаги, с тем же презрением отнеслись ко мне, что и Казима, когда отдавал отказную. Кем я стал для них? Заблудшим братом остался или превратился в предателя? И снова тот же вопрос: есть ли прощение предательству?

– Ты только приведи, – бросил мне Трегор. – Замани безликих и постарайся, чтобы тебя раньше времени не убили. А я их обращу в пепел.

– Нечистецкой своей ворожбой? Так и обратятся? – засомневался я.

– Обратятся. Делал так уже.

Вновь у меня перед глазами возникло то же самое: я окружён, стиснут со всех сторон, и каждый силится оторвать кусок сокольей плоти на память, а потом словно удар – и ничего вокруг.

– Как действует твоя ворожба? Только ли там, где рядом логова нечистецей?

– Поначалу так и было, – откликнулся подменный скомороший князь. – У ручьёв да рек, возле заросших прудов мог ворожить, случайно подметил, когда меня за воровство схватили. Потом отец научил меня, как призывать водяную кровь тогда, когда мне самому нужно. Зато точно знаю: ни один человек, даже волхв волхвов, не сможет призвать нечистецкую ворожбу, если кровь в нём вся человечья. Истод мог выучиться поднимать мёртвых и напускать моровые поветрия, но такое ему точно не по плечу.

Мы теперь скакали сквозь такую густую чащу, что я хотел по привычке сбавить скорость, пригнуться, чтобы в ветках не запутаться, может, даже слезть с Рудо и пойти пешком, но вот чудеса: деревья и подлесок словно расступались перед нами, тропа сильно петляла, но под ногами не попадалось ни кочек, ни веток, ни одно упавшее дерево не преградило нам путь. Меня колола зависть: мне, соколу, никогда так не благоволили чащи Великолесья, расступались передо мной неохотно, если и показывали мне свои тайные тропы, то после долгих уговоров и молитв покровительнице, Серебряной Матери, а тут перед каким-то скоморохом вдруг преклонились.