– Сам поймёшь, когда в трактире пенного нальют. Да не топчись, едем дальше, теперь уже без ворожбы. Давай, сокол, не отставай.

Трегор пришпорил лошадь, въезжая на улицы Топоричка. Мы с Рудо поскакали следом, и я, правда, до последнего не верил, пока не увидел знакомый трактир под красной вывеской.

Улицы были пустынны жуткой, мертвенной пустотой. Возможно, в другое время отсутствие людей и привычных городских звуков показалось бы мне уютом уснувшего поселения, но не в этот раз. Окна пугали темнотой. Редкие огни пробивались через вечерний мрак, один из которых как раз выглядывал из окна трактира. Но то, что совершенно точно не вписывалось в картину мирно спящего городка, так это запах. Совершенно дикий, чуждый смрад висел над Топоричком, и мне ещё жарче захотелось скорее расправиться с тем, кто превратил спокойный городок в зловонную гнойную рану.

Мы спешились. Трегор привязал лошадь тут же, недалеко от трактира, а я не пожелал оставлять Рудо: мало ли что могло с ним произойти без моей защиты. Кто-то мог бы надо мной посмеяться, мол, таких псов заводят, чтобы они защищали хозяев, а не наоборот, но я бы ответил, что Рудо – не пёс, Рудо – друг и побратим, верный мой воин и неутомимый скакун – кто угодно, но только не обычный пёс-побрехун.

На пороге трактира Трегор тронул меня за плечо. Я кивнул ему, мы молча пожали руки и, не договариваясь, осенили друг друга треугольниками Серебряной Матери – я его, а он меня. Постояли недолго, я проверил своё оружие. Был бы воздух чистый, студёный, мне бы хотелось постоять и подышать минуту перед делом, но воздух так загустел от гнилостной вони, что хотелось одного: спрятаться скорее, войти в помещение, где, быть может, дышалось бы лучше.

Небо набрякло тяжёлыми тучами, земля похрустывала с мороза – того и гляди, пойдёт снег.

Я пнул дверь, и мы оказались внутри.

Трактир был погружён в неуютный полумрак. Горела всего одна свеча на хозяйской стойке, сам хозяин был тут же, протирал кружки, освещённый ярко-рыжим, и сперва показалось, что кроме него никого и ничего в зале не было. Наверное, он протирал посуду просто так, чтобы занять чем-то руки, потому что теперь в кружки вряд ли часто наливалось пенное.

– С животными нельзя, – тусклым голосом произнёс трактирщик, явно не узнав ни меня, ни Рудо.

– Так двойную цену же заплачу, – хмыкнул я. Мой сиплый голос будто прорезал и мрак, и тишину. Трое посетителей повернули к нам головы, а четвёртый, какой-то тщедушный бедняк, проскользнул к двери, испугавшись чего-то, и протиснулся наружу. Я снял из уха серьгу и положил перед трактирщиком: вот его плата, если хочет, чтобы за Рудо денег дал. Моё лицо попало в круг света, и он прерывисто вздохнул, глядя на меня с радостным удивлением.