Я сглотнул. В горле стало горячо и сухо.

– Чей же я? Твой?

В тот момент мне жгуче хотелось, чтобы Смарагдель подтвердил, чтобы оказалось, что он, Великолесский лесовой, мой давний друг – мой отец, тот, кого у меня не было никогда, а с другой стороны, я хотел подольше остаться в том неведении, в котором жил до сего дня. Смарагдель склонил голову.

– Мой, Кречет, мой.

Он неуклюже погладил меня по голове, подражая, должно быть, людям, и когти его путались в моих волосах, а всё равно этот жест был мне приятен. Я встал и обнял лесового: крепко, так, как сыновья обнимают отцов, а братья – братьев.

– Не говори ничего. Не умеете вы, нечистецы, произносить людские душевные речи.

– Согласен.

Смарагдель тоже обнял меня, не так сильно, как мог бы, бережно даже. С неба гуще засыпал снег: не первый, не тот, что растает, коснувшись земли, а настоящий, зимний.

– Белок твоих так и не забрал у Перливы, – вспомнил я некстати. – Что ж, до весны теперь потерпишь? Не стану прерывать его сон.

– Потерплю, вопросов нет. А всё-таки принесу водицы для паренька твоего, – скрипнул Смарагдель, отстраняясь от меня. – Вижу, тревожишься за него.

Я отмахнулся.

– Тревожусь, да только решил, что не стану ни о чём просить. Если суждено выжить – выживет. Если нет – похороню как положено. Неси лучше больше браги. И придумай, как от холода его защитить.

Смарагдель улыбнулся, показывая зубы, исчез, а вокруг Огарька стали сами собой расти гибкие лозы, свиваясь пологом и стенами, так, что за считанные минуты выросло что-то вроде просторного шатра. Я скользнул внутрь: и правда, тепло там было.

Огарёк лежал спокойно, бледный до прозрачности, остролицый, патлатый – такой, каким я всегда его вспоминал. Я не лгал, когда сказал, что хочу, чтобы сам выкарабкался. И правда не желал ему никакой ворожбы. Играла во мне горечь обиды, так и не покинувшая сердце? Было ли это мелочное желание хоть как-то отомстить? Нет, наверное, нет. Я желал ему силы. Желал жизни, но не купленной, не наколдованной, а той, какая держалась в его жилистом теле.

– Спасибо, – прошептал я, наклонился и поцеловал Огарька в горячий лоб.

* * *

В лесу я просидел долго, до утра. В конце концов меня отыскал Трегор, когда мутный лик Золотого Отца едва-едва начал пробиваться сквозь стылый заиндевевший туман.

– Лерис, – позвал он, вступил на опушку и замер, изумлённый, глядя на переплетение ветвей над спящим Огарьком и на пса с медвежонком, свернувшимися сплошным меховым клубком.

Я встал с земли. Ноги затекли, спина ныла, и моё тело чувствовало себя так плохо, как только было возможно, но на сердце стало гораздо легче. Я прижал палец к губам, чтобы не шумел. Не знал я, проникали ли звуки в лесной шатёр, да и вообще, мог бы простой человек, зайдя в лес, увидеть Смарагделево прибежище для раненого? Трегор, очевидно, мог, но то и немудрено.