– И снова ты проведёшь её без сна, – улыбнулся я.

Смарагдель развёл руками. На плечах у него колыхнулись поганки на тонких ножках, мороз слегка подбил их тонкие шляпки, зато мох на кафтане красиво подёрнулся инеем.

– Без сна так без сна. Ты же скрасишь моё одиночество?

– Как всегда. – Я указал подбородком на Огарька. – Можно, он у тебя побудет?

Смарагдель шагнул к нам, глядя так, будто только сейчас заметил мою ношу.

– Тот самый? Прикипел ты к нему?

– Прикипел не прикипел, а в беде бросить не смог. Он мне Истода привёл, уж не знаю, как понял, чего я хочу, и как нашёл волхва. Постарался на славу, не оставлять же. Так поможешь?

Смарагдель коснулся бледно-зеленоватым пальцем лба Огарька. Тёмный заострённый ноготь лесового прочертил на коже мальчишки невидимый узор.

– Попросишь принести водицы?

Я упрямо мотнул головой. Мои волосы давно растрепались, и теперь падали на лоб грязными рыжими прядями.

– Не нужно. Я решил иначе. Не стану принимать ворожбу. Пусть сам выкарабкается, если так ему суждено. Принеси браги крепкой, своей лесной. Рану промыть надо.

Смарагдель долго посмотрел на меня, будто пытался понять, точно ли я уверен в своём решении, потом качнул головой, развернулся и отступил, растворившись в подлеске.

Рудо умчался куда-то, и я слышал, как он ворчит где-то в кустах. Я свистнул, предупреждая пса, чтобы не убегал далеко, и тут же увидел его чуть поодаль: он возился с медвежонком. У меня отлегло от сердца: и Шаньга, значит, спасся.

Я положил Огарька на бок, снял с него рубашку и разорвал на длинные лоскуты. Сдавил ладонями его грудь, выгоняя воздух, и резко выдернул нож. Огарёк и так уже был без сознания, и сейчас в себя не пришёл. Тут же я зажал рану лоскутом ткани, а дождавшись Смарагделя, щедро плеснул хвойной крепчайшей браги и наложил крепкую повязку. На ткани выступила кровь, и я молча наблюдал, как она расцветает багровым пятном, но никого не молил помочь, не просил прочесть заговор.

– Он бы так или иначе забрал Видогоста. – Смарагдель коснулся моего плеча и задержал руку. – Не кори себя.

Я поднял глаза на лесового.

– О ком ты?

– О Дорожнике, о ком ещё. Не хотел говорить тебе, но раз такое… у нас с ним был уговор. А у него – с твоим князем. Страстогор тогда только-только искал сокола нового. Да не абы какого, а лучшего, чтобы во всех Княжествах один такой был. Тогда он придумал: просить Господина Дорог, чтобы привёл ему подменыша. Наполовину человека, наполовину лешачонка, такого, чтобы каждый нечистец ему свою ворожбу показывал, на тропы тайные пускал, чтобы и быстрый был, и ушлый, и с крепкой лесной кровью. Такие рождаются редко, реже даже, чем ты думал. Это раньше люди и нечистецы чаще вступали в связи, да и то порицались такие союзы, сам знаешь. Просто так не найдёшь ребёнка-подменыша, вот он и пришёл к Дорожнику. И тот нашёл. Привёл ему тебя. Только знаешь ведь, Господин Дорог за всё просит цену. Он сказал тогда Страстогору: «Сколько убыло, столько прибудет». И Страстогор решил, будто лесовые захотят взять то, что он у нас забрал. Будто сын его нам понадобится. Дальше ты сам знаешь, помнишь ведь, как князь ненавидел нечистецей, как боялся всего, что с лесовыми связано, даже водицы лесной не хотел видеть в своём тереме. Единственным, что терпел, был ты, его вымоленный сокол, гордость всего Холмолесского. Но Дорожник его перехитрил. Сам долг забрал, не лесовые. Свил путь Видогосту такой, что тот сам умер. Княжича себе выбрал, в свиту жены своей. Так и вышло: сколько прибыло, столько убыло.