Со второй папкой (а это была настоящая прадедовская папка, с никелированными «поручнями») история получалась еще непонятнее и почему-то страшнее. С изумлением Дин убедился, что Кугль на старости лет превратился в краеведа – практически полностью папка была посвящена геологии Тратеры. Дин мало что понимал в описаниях разных горстов и грабенов, но пробегал глазами страницу за страницей (помня, что Кугль заплатил жизнью за то, чтобы Дин мог это прочитать, и, значит, было тут скрыто указание на то… на что-то чрезвычайно важное). Где-то в конце первой трети он уразумел, что эти аллювиальные конусы, керны и ледовые столбы есть полемика двух документов, на которые Кугль постоянно ссылался. Первый – это итоговый отчет той древней, еще «ковчеговской» комиссии, которая некогда принимала так до конца и не доведенную адаптацию Тратеры – устрашающий сборник описаний, об изучении которого Дин без содрогания и помыслить не мог, а второй – заключение (тоже немалых размеров) другой комиссии, в свою очередь, изучавшей Тратеру уже после ее вторичного открытия. Оба документа были комконовскими, что и объясняло, как они попали в руки Кугля.

Так вот, насколько Дину удалось постичь, суть дела состояла в том, что Кугль со всем пылом нападал на последний, предвоенный документ и, потрясая диаграммами и картинками шурфов, доказывал, какие огрехи и промахи допустили исследователи, насколько халтурно подошли к делу, на что не пожелали обратить внимание, при этом то и дело обращаясь к соответствующей статье отчета двухсотлетней давности.

Более того, можно было понять, что была еще папка по астрономии и, видимо, по биологии, содержания аналогичного – опровержение данных последнего экспедиционного отчета. Дин крепко поскреб висок. Возможно, Кугль подбирался к объяснению хронологической загадки Тратеры, таких ссылок было предостаточно. Или… или что? Хронологические чудеса в принципе особенно выдающейся редкостью не были, джинн песочных часов творил чудеса и похлеще, так что в случае Тратеры удивлял лишь масштаб.

Но по мере того как Дин вчитывался в занудные строки, у него потихоньку начали потеть ладони. Разум сопротивлялся, отказываясь верить, но в конце концов одно из тоскливых описаний сыграло роль последнего, контрольного выстрела. Знаменитый разрез Грин-Вилидж демонстрировал явный разрыв и смещение пластов известняка. А ныне там ни разрыва, ни смещения. Вот о чем писал Кугль – такого не могло произойти ни за двести лет, ни за двести тысяч, ни за миллион. И так везде. Было, да пропало. Вот что хотел сказать Кугль.