Она повернулась к Бошелену:

— А ты, как я понимаю, готов отпустить нас с миром?

— Совершенно верно.

— Ладно, тогда мы на твоей стороне. И дело не только в этом, но еще и в том, что ты исцелил Густа.

— Вы теплеете на моих глазах, дорогая, — улыбнулся Бошелен.

— Продолжай в том же духе, — ответила она, — и, может, я совсем растаю.

— Вы ведь понимаете, — сказал Бошелен, — что я не вижу в том ничего отрицательного?

— В чем-то мы с тобой схожи, — проворчала она. — Вот только не люблю я чересчур честных. Так что прости, но на брачном ложе нам, боюсь, в ближайшее время кувыркаться не придется.

— Потому-то я и выразил сожаление.

Клыкозуб довольно громко откашлялся.

— Насколько я вижу, Бошелен, вы заняли мое место во главе стола?

— Приношу свои извинения, сударь. Мой недосмотр. Или, может, нетерпение?

— Не важно. В любом случае живым вы, боюсь, отсюда не уйдете. Я запечатал зал самым смертоносным охранным заклятием. У каждого выхода вас ожидает смерть. Естественно, я заметил, что вашего друга-евнуха здесь нет. Но кухня тоже запечатана, и если он отважится вернуться сюда, услышав ваши жуткие вопли, то умрет самой ужасной смертью.

Бошелен взял еще одно печенье, откусил кусочек, прожевал и проглотил его.

— Доведенное мною до совершенства колдовство, — продолжал Клыкозуб, — посвящено исключительно потребностям тирании. Причинение боли, пробуждение ужаса, мучительная агония… Эй, писарь!

— Да, мой повелитель?

— Ты все записываешь?

— Да, мой повелитель.

— Вычеркни последнюю мою реплику. Придумай что-нибудь получше.

— Сейчас, мой повелитель.