— Уф! — выдохнула массивная туша от неожиданного толчка.

Бешеная атака Инветта Отврата внезапно завершилась. Он врезался в отвисшие складки, а потом вывалился из них, приземлившись на задницу и ошеломленно моргая. Из его распухшего носа опять потекла кровь.

— Больно! — послышался визгливый вскрик.

Паладин вскочил на ноги, прижимая к лицу тряпку. Он вполне мог справиться с этой тварью — ведь у него есть меч! Порубить ее на тысячу кусочков, и дело с концом! Взревев, Инветт Отврат занес над головой оружие.

В двадцати шагах от него расползлась во все стороны в гримасе ужаса бочкообразная бесформенная физиономия Тошнота Неопрята. Крошечные глазки расширились и выпучились, раздвигая пухлую плоть, и демон завопил.

А потом отшатнулся, едва избежав опускающегося меча.

Железо лязгнуло о булыжники.

Охваченный паникой, Тошнот Неопрят устремился вперед, обрушившись на паладина, прежде чем тот успел замахнуться снова, и заключил его в объятия. Инветта Отврата окутала скользкая маслянистая кожа, из пор которой росли клочья кудрявых волос, а из воспаленных пузырей вокруг них, словно из крошечных вулканов, извергались потоки отвратительных жидкостей.

Движением руки Тошнот засунул корчащегося рыцаря под правую подмышку.

Туда, где обитал настоящий ужас во всех его ипостасях.

Инветт Отврат не мог дышать. Но ему и не нужно дышать! Ведь он паладин… паладин… он вдруг понял, что задыхается, окутанный мясистой тьмой, в которой скользили, подобно червям, по его лицу спутанные волосы, лопались прыщи, а по губам размазывалась многолетняя жирная грязь… Что это за вкус? Что это ему напоминает? Ах да, йогурт!

Йогурт. То была последняя мысль Инветта Отврата, жутким всхлипом пронесшаяся в его мозгу.

— Отдай мне это дитя!

Имид Факталло отшатнулся, услышав змеиное шипение. Младенец в его руках замолчал, внезапно расширившимися глазами уставившись на святого.

— Отдай его мне!

Имид взглянул на Громогласную Монахиню. Их публичные дебаты выродились в поток злобных оскорблений, которые хоть и развлекали толпу, но не имели никакого иного смысла, не считая одного странного последствия: одежда монахини растрепалась и даже ее вуаль сползла в сторону, обнажив половину злобно оскаленного рта.

Увидев в нем заостренные зубы, Имид обвиняюще выставил перед собой палец:

— У нее подпилены зубы! Она хочет моего ребенка! Она людоедка!

Человеческие толпы часто ведут себя непредсказуемо, особенно после столь невообразимо бурной ночи. Среди собравшихся на площади вполне могли найтись матери, чьих детей забрали в храм монашки вроде этой, с голодным оскалом и зубами как у акулы. Потребовалось лишь несколько мгновений ошеломленной тишины, чтобы осознать смысл слов Имида Факталло и сложить в уме в единое целое все жуткие подробности.