— У костра… — тихо прошептал я.

Вздрогнув, Калап кивнул.

— Воин-фенн сел у костра перед вождем, оставив снаружи сани, к которым тут же сбежались последние уцелевшие собаки, принюхиваясь и опустив хвосты. Оружие он оставил у порога и, согревшись, наконец сбросил свою промерзшую одежду, открыв лицо немногим старше, чем у присевшей рядом с ним девушки. Кровь и страдания — слишком знакомая маска среди всех людей любого возраста. В сновидениях мы видим себя здоровыми и счастливыми, воображая себя где-то в другом месте — стоит лишь протянуть руку, пусть только в мечтах. Просыпаясь же каждый день, мы сталкиваемся с покрытой шрамами реальностью и слишком часто носим точно такую же маску — по крайней мере, то большинство, что лишено привилегий…

Калап запнулся, словно до него впервые дошла истинная суть его слов. Подобные высказывания обретают смысл лишь тогда, когда мы становимся свидетелями крайностей, иначе они остаются бесстрастными и лишенными эмоций и никакие увещевания не пробудят искренности у тех, кто засел в цитаделях бесчувствия. Ничто не воскресит мертвую почву, не взойдет семя, не вырастет цветок. Истинным было видение мертвого поэта, маски страдания и крови, но столь же истинны — как он, возможно, понял в последние свои дни и ночи — бесчисленные маски бесчувственных, мертвых внутри, опустевших душ, навеки оставшихся недосягаемыми для помощи.

Калап снова откашлялся.

— Вождь терпеливо молчал. С историями можно было подождать. Сперва они разделили скудные припасы, ибо совместная трапеза означает признание родства в нужде и, пусть и скромное, удовольствие.

Рассказчик снова поколебался. Мы шли молча, радуясь хрупкой передышке.

— Слишком мрачно, — заявил Крошка. — Борз Нервен, спой нам другую песню, и побыстрее.

Калап споткнулся и наверняка бы упал, если бы я не подставил ему плечо.

Борз пошатнулся, словно от удара, и внезапно побледнел. Хрипло дыша, он дико огляделся вокруг, будто ища поддержки, но никто, кроме меня, не встретился с ним взглядом. Он с ужасом уставился на меня, и я наклонил голову, внушая ему уверенность.

Сглотнув, Нервен попытался запеть:

— Ва-ла-гла-бла! Ммммм! Химми-химми-химми!

Позади нас в тон ему ответил стервятник-харашал, подтверждая мрачные слухи о его способности к мимикрии.

— Сегодня, — хриплым дрожащим голосом начал Борз, — я спою мою собственную версию древней поэмы, переработанные главы из знаменитого эпоса Рыбака Кельтата «Аномандарис».

Апто чем-то поперхнулся, и проводник несколько раз умело стукнул его по спине, пока спазм не прошел.

Один из мулов ухитрился с силой укусить Блоху за левое плечо, и тот, взревев от боли, неуклюже метнулся в сторону. Другой мул загоготал, как свойственно этой породе. Певуны дружно развернулись и яростно уставились на господина Амбертрошина, который лишь покачал головой и сказал: