Мы, оставшиеся творцы — я, Борз и даже Пурси Лоскуток, — смотрели на Пустеллу со странной смесью отвращения и восторга. По жестокой иронии судьбы она обожала поэта, которого даже не было с нами.

Не важно. День тянулся по-прежнему, и кто знает, какие мрачные мысли рождались в затуманенных мозгах? Положение вскоре могло стать как абсурдным, так и трагическим, если не воистину кошмарным, но даже при всем этом чувства приспосабливались к новой нормальности, и мы продолжали идти, тупо переставляя ноги, смаргивая пыль с глаз и размеренно вдыхая и выдыхая.

Нас утешают привычные звуки — топот копыт и скрежет колес, потрескивание рессор и скрип осей. Паломники на дороге. Кто, наткнувшись на нас в это мгновение, хоть сколько-нибудь заинтересовался бы нами? Пройдите по своей улице или селению, друзья мои, и, если не обнаружите ничего из ряда вон выходящего, представьте себе то, чего вы не видите, то, что может скрываться под обликом нормальности со всеми ее обычными деталями и подробностями. И тогда вы поймете, чем заняты поэты.

Пожалуй, есть о чем поразмыслить, пока близится к концу день двадцать четвертый.

Повествование о двадцать четвертой ночи

— Мы неплохо продвинулись за нынешний день, — объявил наш многоуважаемый проводник, когда ужин завершился и обглоданные кости улетели во тьму. Весело пылал костер, животы у всех были полны, а в темноте то и дело слышались чьи-то леденящие душу крики, которых вполне хватало, чтобы Стек Маринд, вздрагивая, поглаживал свой арбалет, будто человек со множеством зарубок на совести. (Что это значит? Да так, ничего, просто выражение понравилось.) — Собственно, — продолжал Сардик Фью, лучезарно улыбаясь на фоне красноватого пламени, — мы вполне можем добраться до Великого спуска к пристани в течение недели. — Помедлив, он добавил: — Возможно, теперь наконец можно объявить, что наши ужасные испытания подошли к концу. Разве несколько дней впроголодь — слишком страшная цена за отказ от столь жестокой дани?

— Ты о чем толкуешь? — проворчал Мошка.

— Ну… — проводник откашлялся, — я имел в виду судьбу оставшихся поэтов.

— И что?

Сардик Фью взмахнул руками:

— Мы вполне можем над ними сжалиться! Неужели не понимаешь?

— А если мы не хотим? — спросил Крошка Певун, ухмыляясь жирными губами. (На самом деле Крошка был самым чистоплотным из всех, но, учитывая сорвавшиеся с его губ зловещие слова, я решил добавить эту внушающую страх деталь. Естественно, я никого ни в чем не пытаюсь убедить.)

— Но это… это же…

— Откровенное убийство? — спросил Апто Канавалиан, на мой взгляд, слегка пренебрежительно.