И он ушел, хрустя сапогами по гравию.

Вина. До чего же неприятное слово, наверняка изобретенное каким-нибудь святошей, всюду сующим свой нос. Да небось вдобавок еще и девственником, причем не по своей воле. Полагаю, этот мужчина (наверняка мужчина, потому что ни одна женщина не безумна настолько, чтобы придумать нечто подобное, — это понятие и поныне так же чуждо представительницам прекрасного пола, как и умение мочиться стоя) смотрел с отвращением и ужасом на женщину (могу поспорить, что поскольку он был девственником, то на собственную мать или сестру), пока мысль эта не вспыхнула в нем, подобно горящей сере, и все его негодование не превратилось в вихрь самобичевания, злобы, зависти и безжалостного осуждения, которое мы именуем виной. Естественно, высказанное однажды обвинение становится также выбором той или иной стороны. Обвинитель — непогрешимо добродетельное существо, непорочное и незапятнанное с рождения, этакий образец благопристойности, чести, чистоты и бескомпромиссности. Чистейшее белое пламя окружает его дрожащую голову, и будто некая сила возносит его над землей, отрывая ноги от земли, а где-то чудовищные музыканты бьют в барабаны неминуемого возмездия. Обвиняя, он стремится раздавить обвиняемого, который в свою очередь вынужден сжиматься и трястись от страха, орать и беситься или кружиться в некоем безумном танце между тем и другим, что в итоге приводит ко многим страданиям: презренному самоуничижению, унынию, тоске и уродству. Обвинитель же торжествующе взирает на несчастного, трясясь в праведном экстазе. Ничем не хуже секса (хотя что может знать девственник о сексе?)

Что дальше? Обычно ничего. Мужчина дремлет. Женщина начинает нарезать немытую морковь и колотит грязную одежду о камень (жесты, не имеющие никакого символического значения). Младенец смотрит на них, жуя кошкин хвост, а кошка, не зная ничего о вине, удивленно глядит на свою несчастную приемную семью, пока до нее не доходит, что жуткое отродье пытается запихнуть ее себе в рот и пришла пора поточить о наглого детеныша когти. Разум есть царство мрака, где прячутся за троном рассудка тени, но никто из нас не сидит на этом троне слишком долго, так что пусть себе прячутся, какая нам разница?

— Когда ночь опустилась на лагерь имассов, — сказал я, — женщина повела воина-фенна к пустой хижине, которую тот мог считать своей до тех пор, пока не решит уйти. Она несла в прохладной тьме маленькую масляную лампу, освещая себе путь, и пламя мерцало на пронизывающем ветру, а воин шагал позади, совершенно бесшумно. Но девушке не требовалось оборачиваться, чтобы знать, что он идет следом, ибо она ощущала его тепло, будто за ее спиной пылала печь. Он был совсем близко, ближе, чем требовалось. Когда она пригнулась, входя в хижину, а затем выпрямилась, его руки сомкнулись вокруг нее. Она судорожно вздохнула и выгнула спину, прижавшись головой к его нижним ребрам, в то время как огромные ладони искали ее груди. Фенн был груб в своих желаниях, пылая страстью, и они опустились на груду шкур, не обращая внимания на холод и сырость, на запах старого тростника.