— И жижа из него тоже текла? Думаю, мы бы заметили. Он в коме и, вероятно, умрет еще этой ночью.

— Молись об этом изо всех сил, — оскалился Тульгорд.

Апто пожал плечами, но на его верхней губе, подобно радостным мушкам, заплясали капли пота.

— Эй, ты, Блик, — сказал Крошка Певун, — ты, кажется, рассказывал историю? Как раз начинало становиться интересно.

— У нее везде болело, — начал я, — и она была уже не девственницей…

— Погоди, — возразил Крошка, и на его медвежьей физиономии отразилось мерцающее пламя костра. — Ты не можешь просто так все пропустить, если хочешь пережить эту ночь. Разочарование может стать роковым. Разочаруй меня — и, клянусь, я убью тебя, поэт.

— Я тоже тебя убью, — произнес Мошка.

— И я, — добавил Блоха.

— До чего же вы, Певуны, жалкие создания, — заметила Пурси Лоскуток.

К ней обратились потрясенные физиономии в количестве трех.

Услада вздрогнула, моргнула и, щурясь, взглянула на братьев:

— Что такое? Кажется, кто-то что-то сказал?

— Я назвала твоих братьев жалкими, — пояснила госпожа Лоскуток.

— А! — Услада вновь погрузилась в дрему.

Крошка ткнул толстым пальцем в Пурси:

— Эй, ты, думай, что говоришь.

— Угу, — сказал Блоха. — Думай.

— Эй, ты, — сказал Мошка. — Угу.

— Больше всего манит воображение то, что лишь намекает, но не показывает, — промолвила Пурси. — В конце концов, именно в этом и состоит истинное искусство танца. Когда я танцую, то соблазняю, но это вовсе не значит, будто я готова подергать вас за мошонку, если только она не звенит.

— Ты и есть соблазнительница! — прорычал Тульгорд Виз. — И даже хуже. Скажи, женщина, сколько убийств на твоей совести? Сколько разбитых сердец? Мужчин, предавшихся пьянству после многих лет воздержания? Воображаемых соперников, режущих друг друга? Сколько любящих семей ты разделила, сперва пообещав, но затем отказав? Нам не следовало делать для тебя никаких исключений — хуже тебя никого нет.