— Ты забываешь, друг мой, про Певунов и, естественно, про Тульгорда Виза. Боюсь, Борз, что нам ничего не остается, кроме как продолжать путь…

— А если Арпо умрет, мы ведь сможем его съесть?

— Запросто.

— И возможно, этого хватит. На всех. Что скажешь?

— Вполне возможно. Иди спать, Борз.

Он провел пальцами по волосам.

— Боги, разве к нам, творцам, относятся справедливо? Вокруг одни стервятники! Ну почему они не понимают, что каждое наше слово рождается в муках? Мы истекаем кровавым пóтом, наша кровь чернеет под ногтями, расшатываются зубы по ночам, а мы блуждаем в собственных сновидениях, шепелявя наши слова. Я пишу и теряю целые рукописи между закатом и рассветом — бывает такое с тобой? Ну скажи, бывает?

— Бывает, друг мой. Мы все прокляты невыразимой гениальностью. Но если подумать, каждый из нас, возможно, не одна личность, но многие, и, пока мы спим в этом мире, другая наша версия пробуждается на рассвете другого мира и касается пером пергамента — недостижимый для нас гений, который делит с нами свой талант, но не знает об этом и, подобно нам с тобой, страдает из-за утраченных плодов собственных сновидений.

Борз недоверчиво уставился на меня:

— Это жестоко сверх всякой меры, Блик. Как тебе только приходит в голову подобная дьявольщина? Тысяча других «я», подвергающихся таким же мукам? Боги милостивые!

— Я определенно воспринимаю это иначе, — ответил я. — Собственно, подобная идея требует от меня еще бо`льших усилий, ибо я пытаюсь соединить все наши голоса воедино: возможно, именно такова суть истинного, неподдельного гения. Мириады моих «я» поют единым хором — как же бы мне хотелось, чтобы меня оглушил мой собственный голос!

— Можешь хотеть на здоровье, — внезапно зловеще усмехнулся Борз. — Ты обречен, Блик. Ты только что заставил меня кое-что понять. Я уже оглушен своим собственным голосом, а это означает, что я уже гений. И твой аргумент это доказывает!

— И слава богам. А теперь спой себе колыбельную, Борз Нервен. Об остальном поговорим завтра.

— Блик, у тебя есть нож?

— Прошу прощения?

— Я намерен заставить Апто голосовать за меня, даже если для этого придется его прикончить.

— Но это будет убийством, друг мой.

— Мы и так уже по уши в крови, придурок! Что изменит один мертвый критик? Кто станет по нему тосковать? Уж точно не ты или я.

— Мертвец не может голосовать, Борз.

— Я сперва заставлю его написать доверенность. А потом мы сможем его съесть.