— Во имя Худа, — прорычал Крошка, — да вернись ты уже к прочим банальностям. Девица ничего не знала, так что воину-фенну пришлось ее учить, и именно про это мне и хотелось бы услышать. Как они вознеслись на небеса и так далее.

Он бросил на Апто молчаливый, но явно недвусмысленный предупреждающий взгляд, суть которого в достаточной степени дошла до сумрачного сознания критика, чтобы у того сработал инстинкт самосохранения. Иными словами, взгляд сей напугал его до смерти.

— Вернемся же, — снова начал я, — к тому моменту, когда они стояли лицом друг к другу. В нем вспыхнуло стихийное чувство…

— Опять стихи? — проскулил Мошка.

— И хотя в нем воспылало желание, — продолжал я, — он продемонстрировал виртуозное мастерство, несмотря на пожиравшую его страсть…

— Пожиравшую, угу! — Крошка оскалил свои крошечные зубы.

Из мрака возле экипажа послышался хриплый голос господина Муста:

— Можно не сомневаться, это весьма существенная подробность.

Развернувшись кругом, я увидел в призрачном облаке дыма ржаволиста его призрачную физиономию, на которой что-то многозначительно блеснуло — не то глаз, не то зуб.

«В любом случае нечто острое, — подумал я. — Будь осторожнее, Блик».

— Фенн сорвал с нее одежду, не обращая внимания на сырость и холод, царившие в хижине для гостей, и уложил ее, нагую, на шкуры. Его грубые пальцы столь мягко касались ее кожи, что она вздрагивала снова и снова. Дыхание девушки походило на шорох быстрых волн о шершавый берег, на трепетное журчание воды, и пальцы его странствовали, описывая сжимающиеся круги вокруг ее сосков. Она закинула назад голову, полностью отдавшись его объятиям, и грудь воина вздымалась от размеренных вдохов и выдохов. А потом его руки переместились ниже, нащупывая очертания ее бедер, обхватывая ее мягкий как пух зад, и он без каких-либо усилий поднял ее…

— Ха! — рявкнул Крошка Певун. — В дело вступает Золотой Таран! Лобастый дхэнраби поднимается из глубин! Гриб разрывает толщу перегноя!

Все на мгновение уставились на Крошку, который, раскрасневшись, сверкал маленькими глазками, — даже Мошка и Блоха. Он диковато огляделся вокруг, затем нахмурился и махнул рукой:

— Давай дальше, Блик.

— Она вскрикнула, будто ее разрывали на части, и потекла кровь, провозглашая конец ее детства, но он держал ее в крепких руках, защищая от серьезного увечья…

— Какого она, говоришь, была роста? — спросил Блоха.

— Примерно ему по колено, — ответил Апто.

— Ага. Тогда понятно.

Услада рассмеялась — явно не вовремя, потому что братья яростно уставились на нее.

— Тебе незачем такое слушать, — сказал Крошка. — Потеря девственности вовсе не такова. Это сплошные мучения, боль, грязь и гной, и без присмотра подобное предпринимать нельзя…