Пифон продолжал биться, пытаясь достать стрелу из глаза. Как бог медицины я мог бы сказать ему, что от этого боль лишь усилится. Видеть, как мой шекспировский снаряд торчит из головы змея, было грустно, но я чувствовал прилив ярости и мужества. Я ощущал, что сознание стрелы угасло. Хотелось верить, что оно унеслось обратно в Рощу Додоны и присоединилось к миллионам других голосов, шепчущих между деревьями, но что-то подсказывало мне, что оно просто кануло в небытие. Жертва стрелы была самой что ни на есть настоящей, возврата не было.

Гнев переполнял меня. От моего смертного тела пошел пар, под кожей то и дело вспыхивал свет. Рядом бил по земле хвост Пифона. В отличие от змей, обвивающих леонтоцефалина, у этого змея были начало и конец. Позади меня разверзла зев огромнейшая из вулканических трещин. Я знал, что должен сделать.

– ПИФОН! – мой голос сотряс пещеру. Вокруг нас посыпались сталактиты. Наверное, где-то далеко над нами жители греческих деревень замерли, услышав, как из священных руин раздаются мои слова, оливковые деревья задрожали, и с них посыпались плоды.

Владыка Дельф пробудился.

Пифон уставился на меня единственным злобным глазом:

– Ты не будешь жить.

– Согласен, – ответил я. – Но только если и ты умрешь.

Я схватил хвост монстра и потащил его к расселине.

– Ты что делаешь?! – заревел он. – Прекрати, идиот!

Не выпуская из рук Пифонова хвоста, я спрыгнул за край.

Мой план должен был провалиться. Учитывая жалкий вес моего смертного тела, я должен был просто повиснуть на нем, как освежитель на зеркале заднего вида. Но я был полон праведного гнева. Я уперся ногами в каменную стену и потянул воющего и извивающегося Пифона к себе. Он пытался махать хвостом, чтобы сбросить меня, но мои ноги крепко упирались в каменную стену расселины. Моя сила прибывала. Тело лучилось ослепительным светом. Последний рывок – и я дотащил своего врага до точки невозврата. Его бесчисленные кольца обрушились в бездну.

Пророчество сбылось. Аполлон пал, и Пифон пал вместе со мной.

Гесиод когда-то написал, что если сбросить с земли бронзовую наковальню, до Тартара она будет лететь девять дней.

Наверняка слово «девять» он использовал как синоним для «Не знаю точно сколько, но очень-очень долго».

Гесиод был прав.

Мы с Пифоном падали вниз, кувыркаясь, ударяясь о стены, из абсолютной темноты попадая в пространство, освещенное прожилками лавы, и снова ныряя в черноту. Учитывая, как сильно пострадало мое бедное тело, вполне могло быть, что я умер где-то в середине пути.