Хозяин Смерчей рассмеялся:

– Это выдумки, цвет моего пламени. Старый шаман просто очень любил дочь, вот и вспомнил про старую легенду, чтобы сослать их с внучкой подальше от Таоса. Чудо, что девочка выжила. Но вот зачем она здесь? Мне передали, она ничего об этом не говорит.

– Да, – кивнул Хинду, уже не чувствуя робости. – Мы пробовали по-всякому. Она что-то говорила про важного человека, но потом совсем замолчала. Мы думаем, она приплыла к своему деду.

– Как бы на днях не случилось большого торнадо, – с тревогой сказал шаман. – Бесцветные всегда приносят беды, если не жертвовать их богам. Раньше мы думали, что достаточно растить их до десяти лет, и тогда бури отступят. Но это оказалось обманом. Мы должны поскорее отдать ее огню. Ты сделал большое дело, цвет моего пламени. Какую хочешь награду за смелость?

– Хочу перестать жить в амбаде! – выпалил Хинду. – Хочу стать взрослым!

– И ни капли сомнений! – рассмеялся Хозяин Смерчей. – Пусть так и будет. С этих пор можешь заплетать волосы в одну косу.

* * *

Позади плескалось море – чудовище, съевшее ма и подпустившее к берегам Акулы страшных людей. Цуна ненавидела его за равнодушие, потому что не могла ненавидеть таосцев, и ей некуда было вылить злость, кроме как в серо-синюю воду, накрытую у горизонта бугристыми панцирями облаков. На скале, пронзенной ветром, темнело жертвенное кострище. Цуна стояла посреди него, привязанная к столбу, и смотрела в даль, на белые шляпки мазанок в низине. А ей под ноги клали хворост и сбрызгивали маслом. Где-то там, далеко, шел к порту важный человек. Шел и не знал, что Цуна сейчас умрет. За ним бесшумно следовал предатель Ри. Девочка день за днем шептала его имя и просила помощи, но призрак не появился. Ни когда ее схватил Хинду, ни когда в деревне вершили суд, ни когда шаман из Алой хижины вынес приговор.

Цуна сглатывала слезы. Фигуры таосцев плыли и лучше бы пропали совсем. Видеть их пестрые наряды и испуганные глаза было гадко. Больше всего девочке хотелось, чтобы исчез бледный, едва стоявший на ногах Хинду. Почему-то никто не вспомнил хороший поступок Цуны. Ее рассмотрели с ног до головы и назвали бесцветной. Той, что приносит одни только беды. И с тех пор миру стало плевать на девочку. Только ма ждала ее в море, поэтому, когда Хинду дрожащей рукой поджег ветки, Цуна завизжала:

– Ма-а-а-а-а!

И ветер унес крик в море.

– Ма-а-а-а-а-а-а!

Пламя вспыхнуло быстро и яростно, подобралось к ней и дохнуло в лицо обжигающим дымом. Цуна визжала и звала всех, кого знала: важного человека, ма, Ри, Большую Акулу. Огонь лизал ей пятки, серые клубы смога душили. Это был конец, настоящий конец. Цуна собрала все дыхание в один отчаянный вопль, и над скалой пронеслось: