– Так прямо и ляпнул? – шепотом переспросил он. – Самому Боллиндерри?!

– Т-так и ляпнул. Б-боллиндерри очень т-тобой заинтересовался. Он велел везти нас в Т-театр тысячи огней и оп-платил нам хорошую комнату. Т-теперь уже весь город знает п-про спор. До выступления мы тут как в т-тюрьме.

Липкуд запустил пальцы в волосы, сердце ухнуло в пятки.

– Б-боллиндерри много на нас потратил, – продолжала Элла. – Его д-друг, к-который всем тут владеет, пытался его отговорить. Он говорил, что это н-ненастоящий спор. Потому что мы нищие, и у нас н-ничего нет. Это будет смешно и жалко. И он не м-мо-жет позволить, чтобы такие чучела выступали в его театре в первый чернодень года, к-когда соберутся самые знатные горожане и цена на билеты б-будет огромная. А Боллиндерри тогда сказал, что у нас б-будут условия, как у его лучших а-артистов. Что он все-все нам оплатит. И д-декорации, и костюмы, и м-музыкантов даст, если надо. И что мы все равно в-выступим жалко. Потому что артистов д-делает не одежда и не деньги. Они много спорили, но Марвис п-потом сдался. Потому что Боллиндерри его напугал о-отказом выступать, а на его труппе все держится. У него очень много н-номеров.

– Кто такой Марвис? – бездумно спросил Косичка.

– А-ардал Марвис. Хозяин этого в-всего. Хозяин т-театра. Мы же в театре, ты помнишь?

– А-а, тот рыжий…

– Как мы будем в-выступать? – поинтересовалась Элла.

Липкуд мрачно молчал, слушая, как девочка меряет комнату шагами и как этот звук раздражающе не попадает в такт с тиканьем часов. Шторы пронизывал серый зимний свет. Под окнами слышалось цоканье лошадиных копыт и скрип колес. Булочник вопил и бранился на мальчишку-вора, утянувшего с прилавка пару кренделей. Крапал мелкий дождь.

– Все кончено, – выдохнул Косичка в лучших традициях трагедийного актера.

– Что к-кончено? – подхватила Элла.

– Как минимум, я… Теперь конец. Совсем конец. Всякое бывало, но это совсем конец.

Липкуд свесил ноги с кровати и обулся.

– Я попрошу Боллиндерри, чтобы он тебя отпустил.

– А я все равно н-не пойду никуда, – сказала Элла, упав на постель и обнимая подушки в отделанных кружевами наволочках.

– С ума сошла? – рассердился Липкуд. – Это спор на смерть!

– А мне с-самоубиваться все равно не надо, – пожала она плечами. – Это только т-тебе. А н-на улице я с голоду помру. Тут хоть кормят.

– Ах ты… привидение! – возмутился Косичка.

Он мечтал о большой сцене, болел ею, грезил ночами. И вот теперь она сама шла в руки, а Липкуда объял дикий ужас. Он знал, что будет смотреться жалко. Маленькому человеку нужны маленькие подмостки. На них не видно, что его почти нет. На них он существует. Но в кого превратится простой шут Косичка в Театре тысячи огней? В месте, где выступают лучшие труппы мира? Как он встанет на огромную сцену и заполнит ее одним собой? Невозможно.