Липкуд покосился на Эллу. И это его балаган! Захотелось смеяться от отчаяния. У Боллиндерри, наверное, сотня артистов. И не каких-нибудь, а самых лучших. Они попали в «Чудесатый театр», выпорхнув из богатых родительских особняков, где получали уроки пения и танцев от знаменитостей. Липкуд был малограмотен и никогда ни у кого не учился, а Элла знала только четыре песни, разученные в пансионе для порченых детей, где ее растили до тех пор, пока девочка не подросла. Потом ее в числе других воспитанников выгнали на улицы Намула, чтобы она побиралась у винных и гостевых домов. Главное ведь сохранить ребенку жизнь до тех пор, пока проклятие не отступит, а там пусть идет куда хочет. Родители платили за неугодных чад в течение десяти лет. Как только заканчивались деньги, пропадало и место под крышей пансиона.

Косичка представил, как поет песню и читает стихи, как сыплет неуклюжими фокусами и голыми шутками, и даже в воображении это выглядело до того ужасно, что он почти отчаялся и раздумывал, как будет валяться в ногах у Боллиндерри, прося пощады и восхваляя его от носков дорогих сапог до лысины на сморщенной голове. Зрелище было отвратительное.

– Давай д-думать, – сказала Элла после жадно съеденного завтрака, который, к счастью, принесли прямо в комнату. – К-каждый вечер в десять часов нам б-будут давать сцену для репетиции. Т-так велел Марвис. Это чтобы мы к ней п-привыкли и в обморок не упали, когда туда в-выйдем. А то будет п-позорно совсем.

– Ничего мы не будем делать, – раздраженно отмахнулся Липкуд, пряча голову под подушку. – Иди погуляй.

Элла огрела его шипастой розой по высунутой из-под одеяла пятке.

– Уй! Да чтоб тебя!

– Х-хватит валяться, надо думать, как выступать!

И Липкуд начал думать. Но больше не о выступлении, а о слезной мольбе для Боллиндерри. Вот уж где придется использовать все мастерство. Если умолять на сцене перед благодушными зрителями, всячески поливая себя грязью, сердечко сморщенного старикана может и дрогнуть в пользу Косички. Точнее, в пользу показушной доброты. Но что, если он не успокоится, пока не увидит самоубийство?

Вечером взлохмаченный Липкуд метался по комнате, колебля огонек свечи. Элла сидела возле нее на полу, как перед костром. Свет уличных фонарей попадал в капкан плотных штор, и комната была овеяна сумраком. В нем, как сказал Липкуд, должна была родиться грандиозная идея, потому что лучшие истории всегда вспоминаются в таинственной обстановке.

– Кажется, я придумал, – сказал он наконец.

– А п-почему такой мрачный тогда? – осторожно спросила Элла.