– Ты что это делаешь? – удивился Косичка.

– Я учу твое сердце п-правильно стучать, – сказала Элла. – Тук-тук, тук-тук. В-вот так нужно. Слушай, как я д-делаю, и не сопи громко, а то не услышишь.

Липкуд закрыл глаза и постарался дышать спокойно.

– Как ты думаешь, у нас получится? – шепнул он.

– Ну, е-если что, мы просто умрем, – невозмутимо пожала плечами Элла. – Я бы без тебя уже д-давно от голода умерла, т-так что не страшно.

Косичка улыбнулся и почувствовал холодные ладони на своем пылающем лице.

– Тук-тук, тук-тук, – повторила Элла. – Т-теперь открывай глаза.

Она убрала руки. Липкуд выдохнул и ударил себя по щекам.

– Все, готов, – сказал он, облизнув палец и пригладив надоедливую прядь. – А я ведь так не любил проблемы…

Он повернулся спиной к сцене и постарался забыть про гомон, неприятные лица и грязные шутки. За айсбергами голубых стекол мерно таяли белые столбики свечей. Косичка хрустнул пальцами, сел и зажмурился. Элла будет рада волшебству, и плевать на остальных. Пальцы прикоснулись к гладким доскам пола, по которым сегодня топталось множество ног. Захотелось стереть им память. Сделать так, чтобы сцена забыла обо всех, кто когда-либо на ней стоял. Пусть она задремлет, погрузится в снежный сон и отныне принадлежит только ему.

Сознание Косички сосредоточилось на кончиках пальцев. Он заставил его протянуться дальше, воображая в голове морозную картину, вдыхая печаль сизого Валаара. Намул за бархатной стеной. Яркий, шумный, вечно пьяный. А здесь тишина и холод, застывший в ладонях. Руки Липкуда покрылись изморозью, и тут же во все стороны разошелся поток мерцающего инея. Он укрыл сцену, поднялся по колоннам и звездами усеял ночное небо занавеса.

Косичка поднялся, не открывая глаз и чуть пошатываясь. Нужно было сохранять этот образ. Он почувствовал, как на лицо падают холодные хлопья и плавятся от жара его кожи. И только тогда решился посмотреть. Снег рождался у основания купола и мерно опускался на сцену, словно ворох вишневых лепестков безветренной ночью. Элла едва слышной тенью устанавливала закрепленные на подставках деревья. Холод тут же обволакивал их густой бахромой, и там, где пальцы девочки только что оторвались от стволов, он нарастал медленней. Дыхание превращалось в облака пара.

Липкуд забыл о зрителях. Он был где-то на Валааре. В снежной сказке, которой никогда не видел. Погруженный в нее, окутанный саваном прохлады, он в тот же миг стал охотником Эйнаром. И больше не было слов и вопросов. Только кружились, возникая из темноты, перья – холодный бог, ворочаясь во сне, выбивал их из небесной подушки.