Налюбовавшись на окружающий и пока неизменный пейзаж, я посмотрела на Нибо. Он покусывал губы и хмурился. Похоже, ему все-таки не нравилось собственное решение, и пока оставалось лишь гадать о причинах, которые побудили его на этот, возможно, опрометчивый шаг. Хотя… Всё могло оказаться много проще и безопасней, чем мы полагали еще в столице.

В любом случае, вышло, как вышло, и оставалось ждать развязки, которая могла быть и к худу, и к добру. Наш отказ или согласие войти могли быть подозрительны в равных долях. Отказались, потому что было, чего опасаться, иначе зачем увозить беременную женщину туда, где для нее не будет необходимых удобств? Или же, наоборот, устроили поломку, чтобы войти. Но наше изумление после слов о невозможности продолжить путь было искренним, и именно на это я и надеялась. В любом случае, врать нам теперь придется много. И хорошо, что его светлость создал основу, от которой мы могли оттолкнуться.

Почувствовав мой взгляд, Нибо посмотрел на меня, улыбнулся и, накрыв руку, лежавшую на сгибе его локтя, своей ладонью, пожал ее. Я улыбнулась в ответ и отвернулась. Стоило продолжить игру прямо сейчас, или же наше молчание станет подозрительным. И я спросила негромко, но так, чтобы нас услышал Штоссен:

— Олив, как вы думаете, ваш брат и мой супруг не станет бранить нас за задержку?

— Вам только сейчас пришла в голову эта мысль? — насмешливо изломив бровь, спросил Ришем. Он явно оценил имя королевского фаворита, которым я его назвала. Признаться, я особо не выбирала. Сказала первое, что пришло на ум, потому что как раз имена мы не обдумали. Герцог усмехнулся и, понизив голос, но не настолько, чтобы его не услышал наш провожатый, продолжил: — Об этом стоило думать, дорогая, когда вы вцепились в меня клещом, требуя довести болезного господина.

— Но как же можно такое говорить?! — нарочито громко возмутилась я. — Это дурно! Не желаю слышать…

— Тихо, — призвал меня к порядку «деверь», — мы не одни, дорогая. Вы после мне выскажете, какой я дурной человек.

— Ваш брат добрей и благородней вас, — ответила я и отвернулась.

— Ну, конечно же, — фыркнул его светлость и добавил с патетикой: — Этот святой человек! Этот ваш светоч!

Я остановилась и воззрилась на него с искренним изумлением. Герцог в ответ скрестил на груди руки и ответил упрямым взглядом. Остановился и Штоссен. Обернувшись, он в молчании наблюдал за нами.

— Вы… вы не смеете так говорить о нем, — дрогнувшим голосом, ответила я, а после плаксиво скривилась: — Это же ваш брат, Олив! Как вы… — и спрятала лицо в ладони, гадая, к чему Ришем устроил то ли сцену ревности, то ли выказал обиду.