Элдер подошел к мольберту, сейчас занавешенному куском красного полотна, вздохнул и сдернул его…

— Боги, — прошептала я, застыв в восхищении перед портретом.

Нет! Не верно, это был не портрет, хоть на нем и были изображены люди. На полотне его сиятельство запечатлел беседку у пруда. На ее бортик присел Танияр. Одну ногу он подтянул к груди, вторая свисала вниз. Дайн откинулся на каменную колонну, служившую поддержкой для округлого свода крыши. На лице его застыла едва приметная улыбка, а в синих пронзительных глазах легко угадывалась лукавинка и толика иронии. И пусть это была неучтивая поза, но мой супруг позволял ее себе довольно часто, и замечаний никто и не думал делать.

Впрочем, и моя поза была довольно фривольной. Я расположилась рядом с мужем, чуть откинувшись на него, и супруг обнял меня за плечи, как делал это множество раз. На моем лице не было маски, и волосы пылали огнем, как и прежде. Я улыбалась зрителю без всякой иронии. От всего моего образа будто шло тепло, которое можно было ощутить кожей. Истинно солнечный луч…

На ту же колонну, к которой привалился спиной дайн, но с другой стороны облокотился его светлость. Он скрестил на груди руки, чуть изломил бровь, и в глазах Нибо застыла так присущая ему хитринка. Однако на лице ясно читалось благодушие. Именно таким и был наш герцог. Несмотря на его склонность к интригам, на коварство и корыстолюбие, он оставался добродушным человеком, который был способен на многое для тех, кто был ему дорог.

А за столом, стоявшим посреди широкой беседки, сидели мои родители и Амбер с самим Элдером. Сестрица уместила головку на плечо супруга и казалась невероятно нежной и трогательной. Сам граф запечатлел себя привычно серьезным, но вовсе не казался печальным или суровым, скорей, задумчивым. Впрочем, таким он обычно и бывал.

А вот мои родители не соприкасались даже плечами. И вовсе не потому, что были холодны друг к другу. Напротив, между матушкой и отцом присутствовала теплота и нежная забота друг о друге, но они были ярыми поборниками этикета, и эту строгость художник показал очень отчетливо. Однако лица их были приветливыми. Батюшка улыбался, а на лице ее сиятельства можно было легко угадать до боли знакомое «несносное дитя» — упрек, в котором не было раздражения. Но то состояние, когда родительница была растрогана и скрывала это за ворчанием.

Кроме всех нас присутствовал на картине и магистр. Он, как и мы с Танияром и Нибо, был более расслаблен. Элькос, склонившись, оперся ладонями на спинку стула моего батюшки и смотрел на зрителя со знакомой добродушной улыбкой. Казалось, еще мгновение, и он произнесет нечто вроде: «Ну что же вы застыли, душа моя? Или же забыли, как я прикрывал ваши шалости?»