— Разумеется, дитя мое, — улыбнулся граф, — завтра же ваше письмо будет у барона Гарда.

Вот теперь я, наконец, произнесла то, что должна была и желала еще с предыдущего прощания:

— Я люблю вас, дядюшка.

— И я вас, дитя мое, — улыбнулся его сиятельство. — Безмерно.

Бросившись ему на шею, я на миг прижалась к моему мудрому наставнику и учителю, к обожаемому родственнику и просто любимому дядюшке. Он крепко обнял меня в ответ, а затем отступил и, прочистив горло, повторил:

— Идемте, дорогая.

— До скорых встреч, дорогие родственники, ваша светлость, — произнесла тетушка, и они с супругом вошли в переход.

Спустя мгновение посреди охотничьего домика не было ничего, что напоминало бы о портале. Мы еще на шаг стали ближе к Белому миру, и, медленно выдохнув, я развернулась к моим родителям и сестрице с мужем. Я прекрасно знала лицо каждого, но сейчас скользила взглядом с одного на другого, стараясь запомнить до мельчайших подробностей.

Губы Амберли дрожали. В глазах застыли слезы, но она всё еще пыталась сдержаться. Однако проиграла и, воскликнув:

— Сестрица! — бросилась ко мне.

Обняв ее, что есть силы, я спрятала лицо на плече Амбер и сама попыталась сдержать слезы, чтобы запомниться родным с улыбкой на устах. Но и я проиграла. И спустя минуту мы уже рыдали в объятьях друг друга. А спустя еще мгновение к нам поспешила матушка, обняла обеих, и уже втроем мы сошлись в стремлении затопить охотничий домик в безудержных потоках слез.

Кажется, мы что-то говорили друг другу, целовали по очереди щеки, мало разбираясь, кому именно они принадлежат. Кто целовал, кого, что говорил… Вряд ли кто-то из нас сумел бы вспомнить в точности, да и слов разобрать не было никакой возможности, потому что они тонули во всхлипах и судорожных вздохах. Даже воспитание великосветской дамы сейчас не имело значения, потому что никому из нас и в голову не приходило плакать тихо и красиво. Это были самые обычные причитания, на которые так охочи простолюдинки.

Да и одергивать нас было некому, потому что еще через несколько минут нас троих обнял уже батюшка. Он не всхлипывал и не рыдал, просто молчал и сильней сжимал объятья, пока матушка не возмутилась плаксивым голосом:

— Вы нас сейчас раздавите, медведь.

— Да что же вы душу-то мне рвете! — воскликнул Элькос, и наш кружок увеличился еще на одного человека.

Привычная, знакомая с детства компания. Только обычно мы смеялись, оказавшись впятером, а не плакали. Не знаю, сколько бы могли так простоять, но конец этому положил Нибо, чей голос неожиданно вклинился в наш маленький мирок: