— Так идемте с нами, — вставила я. — Ночь чудесна, мы хотим пройтись по парку.

— И мужья наши вовсе не против, — вставила Амбер, и матушка всплеснула руками:

— И после этого вы станете упрекать меня, ваше сиятельство? Иные мужья вовсе не бранят своих жен, не обнаружив их на предписанном законом месте. За что же отчитываете меня вы?

— Лишь за то, что дамы слишком легко одеты, — ответил отец, — особенно госпожа Таньер в ее положении. А потому я требую от всех вас одеться, и сам буду сопровождать. Если уж иным мужьям и в голову не пришло, что женщине в ночи бродить одной не только неприлично, но и опасно, то я стану вам защитой.

— Не сомневалась в вас ни единой минуты, мой дорогой, — улыбнулась матушка. — Ожидайте, у меня хватит теплых плащей для всех.

— Как скажете, ваше сиятельство, — согласились мы с сестрицей.

Вскоре родительница вернулась с тремя женскими плащами и одним мужским, о супруге ее сиятельство тоже позаботилась. А спустя еще несколько минут мы уже брели по ночному парку, освещенному фонарями и лунным светом. И пусть это был не парк в нашем поместье, и над головами не сияло дневное солнце, но мы будто бы вернулись на много лет назад. Будто бы барон и баронесса Тенерис гуляли с дочерью и воспитанницей, и жизнь их была проста и безоблачна. Еще не случилось в нашей жизни короля, и не было реформ, не было взлетов и падений. И Белого мира тоже не было… Не было ничего, что стало причиной сегодняшней поздней прогулки по парку графского имения в Тибаде.

Впрочем, разница все-таки имелась. Прежде мы с Амберли шли впереди, держась за руки, а за нами шествовали родители. Матушка держала под руку отца и время от времени, прервав негромкую беседу, непременно делала нам… мне замечания, потому что сестрицу в такие минуты упрекнуть было не в чем. А сегодня ее сиятельство держала под руку меня с одной стороны, а с другой так же держалась Амбер. Глава нашего семейства остался позади нас в одиночестве.

Разговоров как таковых не было. Воспоминания не лились безудержным потоком, мы молчали, каждый сохраняя в душе свои чувства. Лишь иногда кто-то нарушал тишину вопросом:

— А помните?

И тогда следовали ответы и негромкие смешки, а после вновь воцарялось молчание, чтобы спустя некоторое время быть прерванным тем же вопросом, но уже произнесенным кем-то иным. А потом исчезли и эти обрывки прожитых моментов, и тишина окончательно сковала графский парк. Никто не нарушал ее, лишь чуть сильней становилось давление пальцев на моих руках, подвластные мыслям, в эту минуту блуждавшим в головах моих родных.