Я проклинала себя за то, что мои темные очки остались в офисе, потому что лицо у меня сейчас было далеко не таким пустым, как мне бы того хотелось. Я решила сделать ставку на гнев — мое любимое убежище. Всегда лучше злиться, чем бояться.

— Я не понимаю, что он нашел в Донне, но он любит ее до последнего кусочка. — Я вдруг поняла, что это был не самый подходящий набор слов в разговоре с серийным убийцей, и сама мысль об этом заставила меня рассмеяться. Наверное, стресс. Но Олафу никогда не нравилось быть объектом насмешек.

— Ты считаешь это смешным? — Его гнев вспыхнул.

— Нет, я просто…

Его ярость разгорелась еще сильнее, и я почувствовала, как первые проблески его зверя заплясали у меня на коже. Это заставило меня сказать ему правду, потому что я не могла быстро придумать подходящую ложь.

— Я рассмеялась из-за этой фразы про кусочки. Мне показалось, что в разговоре с тобой это будет звучать иронично.

Ужасно хотелось почесать руки, потому что волна его силы подняла мурашки у меня на коже. И этого было достаточно, чтобы львица поднялась внутри меня навстречу его энергии — где-то глубоко, проблеском золотистого меха, там, где ничего не должно было быть, кроме меня самой.

— Ты считаешь, это то, как мне нравится видеть моих женщин — кусочками? — Спросил Олаф, понизив голос на пару октав. Я не могла понять, почему его голос звучит таким образом — из-за его зверя или потому, что он просто завелся. Какая-то часть меня надеялась, что дело в звере, но другая логически уповала на второй вариант.

Я вроде как пожала плечами.

— Я в курсе, что тебе нравится разделывать тела, так что, может, не совсем кусочками.

— В тебе нет страха, когда ты говоришь об этом.

Моя львица мелькнула своими янтарными глазами из той глубокой темноты, откуда являлись все мои звери. Ее массивная лапа ступила на землю, которая вдруг стала частью этого пространства в моей голове. Один из способов сохранять трезвый рассудок, имея внутри себя целый зверинец, это визуализация всего так, чтобы это был способен понять твой человеческий мозг, поэтому мои звери всегда направлялись ко мне по своеобразной тропе. Это помогало мне проводить черту между ними и мной, и не сталкиваться с тем фактом, что все они были такой же частью меня, как гланды или аппендикс, с той только разницей, что зверя нельзя вырезать из твоего тела, да и гланды никогда не попытаются вырваться наружу самостоятельно.

— Я уже видела, что происходит на твоем лице, когда мы вместе расчленяли тела, Отто. Я в курсе, что тебя это заводит. — Эта мысль успокоила мою ярость и нервы, так что львица на тропе внутри меня замедлилась — припала на брюхо, но не исчезла во тьме. Она ждала. Я тоже ждала. Правда, мы обе не очень понимали, чего именно мы ждем.